ИСТОРИЯ МОЛОТОВА И ЕГО ЖЕНЫ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 

Четвертого марта сорок девятого года Вячеслав Михайлович Молотов потерял кресло

министра иностранных дел. Это было верным признаком опалы, хотя он остался членом

политбюро и заместителем главы.

Сталин методично сокрушал авторитет Молотова, считавшегося вторым человеком в

стране. Объектом дискредитации вождь избрал жену Молотова.

Полина Семеновна Жемчужина (Карповская) была на семь лет моложе Молотова. Она

родилась в Екатеринославе и с четырнадцати лет работала набивщицей на папиросной фабрике.

В мае семнадцатого года заболела туберкулезом. Не могла работать, лечилась и жила у сестры.

После революции поступила в Красную Армию. В восемнадцатом вступила в партию, в

следующем году ее взяли инструктором ЦК компартии Украины по работе среди женщин.

С Молотовым они познакомились на совещании в Петрограде. В двадцать первом она

вслед за Вячеславом Михайловичем перебралась в Москву и стала инструктором

Рогожско-Симоновского райкома. В том же году они с Молотовым поженились.

После свадьбы Жемчужина пошла учиться. В двадцать пятом году она окончила в Москве

рабочий факультет имени М. Н. Покровского, в двадцать седьмом — курсы марксизма при

коммунистической академии.

Летом двадцать седьмого Жемчужина стала секретарем партийной ячейки на

парфюмерной фабрике «Новая заря». Год проработала инструктором Замоскворецкого райкома.

В сентябре тридцатого года ее назначили директором парфюмерной фабрики «Новая

заря». Судя по воспоминаниям Анастаса Микояна, в начале тридцатых Сталин очень

прислушивался к мнению Полины Семеновны. Она внушала вождю, что необходимо развивать

парфюмерию, потому что советским женщинам нужно не только мыло, но и духи, и косметика.

Жемчужина сначала возглавила трест мыловаренно-парфюмерной промышленности, а

летом тридцать шестого года — главное управление мыловаренной и

парфюмерно-косметической промышленности наркомата пищевой промышленности. Через год

она уже заместитель наркома пищевой промышленности.

В январе тридцать девятого года Сталин сделал ее наркомом рыбной промышленности,

распорядился избрать кандидатом в члены ЦК и депутатом Верховного Совета СССР. Ее

наградили орденами Ленина, Трудового Красного знамени, Красной звезды, Знак почета. Но в

тот же год отношение Сталина к Молотову резко изменилось.

Вячеславу Михайловичу отныне отводится роль не соратника, а, как и всем, подручного

вождя. Сталин продолжал обсуждать с Молотовым важнейшие вопросы, но решил поставить

его на место и покончить с прежними приятельскими отношениями.

В тридцать седьмом году политбюро уволило нескольких помощников Молотова, и он не

смог их защитить. Потом Сталин нашел слабое место Вячеслава Михайловича — его жену…

В тридцать девятом году глава правительства Молотов получил неожиданное

назначение — стал одновременно еще и наркомом иностранных дел. Считается, что таким

образом Сталин желал усилить внешнеполитическое направление. В реальности назначение

Молотова в наркоминдел было признаком начинающейся опалы: Вячеслав Михайлович по

существу отстранялся от остальных дел. В том же году у его жены возникли куда более

серьезные неприятности.

На нее завели дело в наркомате внутренних дел — по обвинению в связях с «врагами

народа и шпионами». Хотя по этому обвинению следовало судить прежде всего самого

Сталина — это он назначал на высокие должности тех, кого потом сам объявлял врагами.

Десятого августа тридцать девятого политбюро приняло постановление, которое прошло

под высшим грифом секретности — «особая папка». В нем говорилось, что жена Молотова

(имя Вячеслава Михайловича не называлось), «проявила неосмотрительность и

неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении тов. Жемчужины

оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская

работа».

Политбюро поручило НКВД «произвести тщательную проверку всех материалов,

касающихся т. Жемчужины». Умелые люди в госбезопасности немедленно состряпали

показания о ее причастности к «вредительской и шпионской работе» и представили их в ЦК.

Но Сталин ее пока что помиловал — ему достаточно было подорвать репутацию

Молотова. Двадцать четвертого октября политбюро вновь разбирало поведение Полины

Семеновны. Более серьезные обвинения против нее были признаны «клеветническими», но

упрек в «неосмотрительности и неразборчивости» был записан в постановлении.

Ее сняли с поста наркома рыбной промышленности и с большим понижением перевели в

республиканский наркомат местной промышленности начальником главка текстильной

промышленности. В феврале сорок первого на XVIII конференции ВКП(б) Жемчужина

лишилась партийного звания — кандидата в члены ЦК.

После войны показалось, что Сталин простил ей старые грехи. В октябре сорок шестого

года Жемчужину повысили — она возглавила главное управление текстильно-галантерейной

промышленнсти министерства легкой промышленности СССР.

Но Сталин, оказывается, не оставил мысли разделаться с Молотовым. В октябре сорок

восьмого года Жемчужину лишили работы и перевели в резерв министерства легкой

промышленности. В министерстве госбезопасности на нее завели новое дело.

Двадцать девятого декабря сорок восьмого года на политбюро о ходе дела докладывали

министр госбезопасности Виктор Абакумов и заместитель председателя Комиссии партийного

контроля при ЦК ВКП(б) Матвей Шкирятов.

Политбюро постановило:

«1. Проверкой Комиссии Партийного Контроля установлено, что П. С.

Жемчужина в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения

с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и

подозреваемыми в шпионаже; участвовала в похоронах руководителя еврейских

националистов Михоэлса и своим разговором об обстоятельствах его смерти с

еврейским националистом Зускиным (народный артист РСФСР, лауреат сталинской

премии Вениамин Львович Зускин играл в Государственном еврейском театре, в

пятьдесят втором году его расстреляли. — Авт.) дала повод враждебным лицам к

распространению антисоветских провокационных слухов о смерти Михоэлса;

участвовала в религиозном обряде в Московской синагоге.

2. Несмотря на сделанные П. С. Жемчужиной в 1939 году Центральным

Комитетом ВКП(б) предупреждения по поводу проявленной ею неразборчивости в

своих отношениях с лицами, не заслуживающими политического доверия, она

нарушила это решение партии и в дальнейшем продолжала вести себя политически

недостойно.

В связи с изложенным — исключить Жемчужину П. С. из членов ВКП(б)».

Все это произносилось в присутствии Молотова. Он не посмел и слова сказать в ее

защиту, но при голосовании позволил себе воздержаться. Этот естественный, но в те времена

мужественный поступок (некоторые другие партийные лидеры, обезумевшие от страха,

просили дать им возможность своими руками уничтожить своих родственников, объявленных

врагами народа) ему потом тоже поставят в вину.

Сталин сказал Молотову:

— Тебе нужно разойтись с женой.

Молотов всю жизнь преданно любил Полину Семеновну. Когда он куда-то ездил, то

всегда брал с собой фотографию жены и дочери. Вячеслав Михайлович вернулся домой и

пересказал жене разговор со Сталиным. Полина Семеновна твердо сказала:

— Раз это нужно для партии, значит, мы разойдемся.

Характера ей тоже было не занимать.

Она собрала вещи и переехала к родственнице — это был как бы развод с Молотовым.

Двадцатого января сорок девятого года Вячеслав Михайлович, пытаясь спастись, написал

Сталину покаянное письмо:

«При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П. С.

Жемчужиной я воздержался, что признаю политически ошибочным.

Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое

отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию

коммунистической партийности.

Кроме того, признаю тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину,

близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими

националистами, вроде Михоэлса».

Письмо Молотова — это предел человеческого унижения, до которого доводила человека

система. Самые простые человеческие чувства, как любовь к жене и желание ее защитить,

рассматривались как тяжкое политическое преступление.

Через неделю, двадцать шестого января, Жемчужину арестовали. Членам ЦК разослали

материалы из ее дела. Там было много гнусных подробностей, придуманных следователями с

явным желанием представить Молотова в незавидном свете, выставить его на посмешище. В

материалах министерства госбезопасности утверждалось, что Жемчужина была неверна мужу,

и даже назывались имена ее мнимых любовников.

Когда в пятьдесят третьем году судили Берию и его подельников, следователи нашли

людей, из которых выбивали показания на Полину Жемчужину. Одного арестованного,

бывшего директора научно-исследовательского института, просто пытали. Руководил этим

тогдашний первый заместитель Берии комиссар госбезопасности 3-го ранга Всеволод

Меркулов. Этот арестованный выжил и в пятьдесят третьем году рассказал, что с ним

вытворяли Меркулов и следователи:

«С первого же дня ареста меня нещадно избивали по три-четыре раза в день и

даже в выходные дни. Избивали резиновыми палками, били по половым органам. Я

терял сознание. Прижигали меня горящими папиросами, обливали водой, приводило в

чувство и снова били. Потом перевязывали в амбулатории, бросали в карцер и на

следующий день снова избивали…

От меня требовали, чтобы я сознался в том, что я сожительствовал с гражданкой

Жемчужиной и что я шпион. Я не мог оклеветать женщину, ибо это ложь и, кроме

того, я импотент с рождения. Шпионской деятельностью я никогда не занимался. Мне

говорили, чтобы я только написал маленькое заявление на имя наркома, что я себя в

этом признаю виновным, а факты мне они сами подскажут…»

Генеральный секретарь ЦК компартии Израиля Самуил Микунис в пятьдесят пятом году

встретил Молотова в Центральной клинической больнице и возмущенно спросил:

— Как же вы, член политбюро, позволили арестовать вашу жену?

На лице Молотова не дрогнул ни один мускул:

— Потому что я член политбюро и должен был подчиняться партийной дисциплине. Я

подчинился.

Дисциплина здесь ни при чем. Арест жены был для него колоссальной трагедией, но

Молотов не посмел возразить Сталину, иначе он сразу бы отправился вслед за ней.

По плану министерства госбезопасности, жену Молотова — еврейку Жемчужину —

предполагалось сделать одной из обвиняемых по делу Еврейского антифашистского комитета.

Вячеславу Михайловичу ставили в вину, что он через жену был связан с Еврейским

антифашистским комитетом и чуть ли не поддерживал идею переселить с Украины и из

Белоруссии оставшихся из-за войны без жилья евреев в Крым, откуда изгнали крымских татар.

У кого возникла злополучная «крымская идея» — до сих пор неизвестно. Михоэлс и другие

видные деятели Еврейского антифашистского комитета не считали возможным селиться в

домах изгнанных оттуда крымских татар.

Но несколько штатных функционеров комитета, назначенных аппаратом ЦК (и, как стало

ясно позднее, это были секретные сотрудники министерства госбезопасности), активно

проталкивали эту идею и добились своего — втянули Молотова в ее обсуждение.

В представлении Сталина евреи хотели захватить Крым, чтобы сделать то, что в

двадцатом не удалось белому генералу Врангелю: призвать американцев и оторвать полуостров

от Советского Союза.

Молотов правильно понимал, что не он из-за жены потерял доверие Сталина, а она из-за

него сидела: «Ко мне искали подход, и ее допытывали, что, вот, дескать, она тоже какая-то

участница заговора, ее принизить нужно было, чтобы меня, так сказать, подмочить. Ее

вызывали и вызывали, допытывались, что я, дескать, не настоящий сторонник общепартийной

линии».

Полину Семеновну допрашивали на Лубянке. Каждый день Молотов проезжал мимо

здания министерства госбезопасности в черном лимузине с охраной. Но он ничего не мог

сделать для своей жены. Не решался даже спросить о ее судьбе. Она, правда, была избавлена от

побоев — ведь его судьба еще не была окончательно решена.

Двадцать девятого декабря сорок девятого года Особое совещание при министерстве

госбезопасности приговорило ее к пяти годам ссылки. Ее отправили в Кустанайскую область

Казахстана.

Берия иногда на ухо шептал Молотову: «Полина жива».

Молотову словно в насмешку сначала поручили возглавить бюро Совета министров по

металлургии и геологии, а потом бюро по транспорту и связи.

Каждый день он приезжал в Кремль и целый день сидел в своем огромном кабинете,

читал газеты и тассовские информационные сводки, уезжал домой обедать, возвращался в свой

кабинет. Дел у него не было. Сталин ему не звонил и к себе не приглашал.

Один из помощников Молотова говорил мне: «В те времена на него просто жалко было

смотреть…»

Историки пытаются понять, зачем все это понадобилось Сталину? Что это было —

крайнее выражение давней ненависти к евреям? Паранойя? Результат мозговых нарушений?

Все это сыграло свою роковую роль. Но главное было в другом. Он готовился к новой

войне.

Понятие «холодная война» с течением времени утратило свой пугающий смысл. Но ведь

это было время, когда обе стороны психологически уже вступили в войну «горячую». И

Сталину нужно было настроить людей на подготовку к войне, обозначить внешнего врага и

связать его с врагом внутренним.

Подлинная причина преследования советских евреев, столь неожиданного для страны,

разгромившей нацистскую Германию, убийства художественного руководителя

Государственного еврейского театра Соломона Михоэлса, процесса над членами Еврейского

антифашистского комитета, ареста «врачей-убийц» состоит в том, что Сталин решил объявить

евреев американскими шпионами.

В марте сорок девятого года секретариат ЦК одобрил «План мероприятий по усилению

антиамериканской пропаганды на ближайшее время». В основном речь шла об издании

антиамериканских книг, создании пьес и кинофильмов антиамериканского содержания, чтения

соответствущих лекций.

На совещаниях армейских политработников прямо объяснялось, что следующая война

будет с Соединенными Штатами. А в Америке тон задают евреи, значит, советские евреи — это

пятая колонна, будущие предатели. Они уже и сейчас шпионят на американцев или занимаются

подрывной работой. Подготовку в большой войне следует начать с уничтожения внутреннего

врага. Это сплотит народ.

Илья Эренбург, подводя итоги своей жизни, писал:

 «Я впоследствии ломал себе голову, пытаясь понять, почему Сталин обрушился

на евреев. Яков Захарович Суриц мне как-то рассказывал, что еще в 1935 году, когда

он был нашим послом в Германии, он докладывал Сталину о политике нацистов и

среди прочего рассказывал о разгуле антисемитизма.

Сталин вдруг его спросил: «Скажите, а немецкие евреи действительно настроены

антинационально?..»

Мне кажется, что Сталин верил в круговую поруку людей одного происхождения;

он ведь, расправляясь с «врагами народа», не щадил их родных. Да что говорить о

семьях; когда по его приказу выселяли из родных мест целые народы, то брали

решительно всех, включая партийных руководителей, членов правительства, Героев

Советского Союза. Антисемитизм имеет свои традиции, но я никогда не слышал об

антиингушизме или о калмыкофобстве.

Говорят, что Сталин всегда руководствовался преданностью идее; что же, в таком

случае следует предположить, что он обрушился на евреев, считая их опасными — все

евреи связаны одним происхождением, а несколько миллионов из них живут в

Америке. Это, разумеется, догадки, и ничего я не могу придумать — не знаю и не

понимаю».

При этом на публике Сталин тщательно выбирал слова и не позволял себе

антиеврейских замечаний — он не хотел выглядеть антисемитом. Старался это

подчеркнуть.

Сталин всегда обращал внимание на то, кто какой национальности. Хрущев

рассказывал, как до войны в Москве была организована встреча с колхозниками из

Грузии. Берия еще был секретарем ЦК Грузии.

«Там в составе этих людей была одна какая-то знаменитая по сбору чая

колхозница, — вспоминал Хрущев. — Берия сказал: „Вот замечательная женщина —

лучшая сборщица чая, грузинка“.

Сталин посмотрел и говорит:

— Она армянка.

Берия возразил:

— Нет, она грузинка.

Тогда Сталин сказал:

— Спросите у нее.

Женщина оказалась армянкой. Ее вскоре убрали, она сошла со сцены».

По словам Хрущева, Сталин был подвержен антисемитизму: «Однако публично Сталин

ревниво оберегал чистоту своих риз и внимательно следил, чтобы не дать повод к обвинению

его в антисемиизме. Любой человек, сказавший такое о Сталине, если бы он находился на

досягаемом расстоянии, был бы немедленно уничтожен.

На деле Сталин был заядлым антисемитом. Он мне давал и прямые директивы о расправе

с евреями в московской организации после войны, когда я вернулся с Украины. Этот разговор

был не один на один, а, как всегда, у Сталина за столом.

Началось с того, что на одном московском авиационном заводе молодежь проявила

недовольство, а зачинщиков приписали к евреям. Тут Сталин мне и говорит:

— Надо организовать отпор. Русских молодых людей вооружить палками и пусть они у

проходной, когда кончится работа, покажут этим евреям.

Берия с Маленковым тогда злословили:

— Ну что, получил указание?»

Константин Симонов вспоминает, как весной пятьдесят второго года во время обсуждения

литературных произведений, выдвинутых на сталинскую премию, Сталин произнес целый

монолог, как бы возмущенный тем, что вслед за литературным псевдонимом стали указывать

настоящую фамилию автора: «Зачем это делается? Если человек избрал себе литературный

псевдоним — это его право. Но, видимо, кому-то приятно подчеркнуть, что у этого человека

двойная фамилия, подчеркнуть, что это еврей. Зачем насаждать антисемитизм? Кому это надо?»

Сталин говорил это, зная, что его слова в тот же день разнесутся по всей Москве.

И только в очень узком кругу, среди своих, он высказывался откровенно.

Вячеслав Александрович Малышев, заместитель председателя Совета министров,

тщательно записывал все слова вождя в свой рабочий дневник. Судя по его дневнику, на

заседании президиума ЦК первого декабря пятьдесят второго года Сталин говорил: «Любой

еврей — националист, это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их

нацию спасли США. Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много

евреев-националистов.

По указанию Сталина госбезопасность готовила новую кампанию репрессий. Все

делалось, как в тридцать седьмом, по испытанному шаблону. Только на сей раз в главные

жертвы намечались евреи.

ВЫШИНСКИЙ В РОЛИ МИНИСТРА

Новым министром иностранных дел был назначен Андрей Януарьевич Вышинский.

Вышинский стал не только министром, но и разведчиком номер один — возглавил

Комитет информации, который объединил всю советскую разведку — то есть главное

разведывательное управление генерального штаба и первое главное управление министерства

госбезопасности.

Иностранные дипломаты Вышинскому не доверяли, знали, что договориться с ним ни о

чем невозможно, компромисс исключен. Он и не пытался убедить партнеров в необходимости

принять советские предложения.

Холодная война была в разгаре. Возможно, вождь исходил из того, что период серьезных

переговоров закончился. За столом переговоров добиться ничего нельзя. Остается только

демонстрировать силу и превосходство. Вышинский для этой роли подходил идеально.

Он, пожалуй, первым из профессиональных юристов показал, что можно вообще обойтись

без доказательств, достаточно просто ругаться: «мразь, вонючая падаль, навоз, зловонная куча

отбросов, поганые псы, проклятая гадина».

Государственный секретарь Соединенных Штатов Дин Ачесон, тоже юрист, хотя и

придерживавшийся иных представлений о праве и юриспруденции, так отзывался о своем

коллеге и партнере Вышинском: «Прирожденный негодяй, хотя и занятный».

Впрочем, при желании Андрей Януарьевич мог быть утонченно-любезен и очень приятен

в общении.

При Вышинском усугубилась органическая слабость советской дипломатии — отсутствие

привычки высказывать свое мнение. Молотов еще имел смелость иногда это делать.

Вышинский же никак не мог себе этого позволить. А более низких этажей желающих стать

камикадзе и вовсе не находилось. Никто не решался выйти за рамки уже принятого,

одобренного, принятого начальством. Это касалось не только внешнеполитических шагов, но

даже формулировок. Нового слова боялись, как огня. Наверх, начальству шла та же жвачка.

Советские дипломаты во главе с Вышинским плохо понимали, какие процессы

происходили в мире. В Москве все еще рассчитывали на усиление противоречий между

империалистическими державами. Слабым звеном считались Франция и Италия, потому что

после войны там были сильные компартии. Вышинский постоянно докладывал Сталину об

успехах советской дипломатии, которая пыталась разжечь разногласия между Западной

Европой и Соединенными Штатами.

Восьмого марта сорок девятого года Бен-Гурион представил новое правительство

Израиля.

Пятнадцатого марта заведующий отделом стран Ближнего и Среднего Востока

министерства иностранных дел Бакулин подписал справку о новом составе израильского

правительства.

Он отметил, что Шаретт родился в Херсоне, что министр транспорта Давид Ремез в

двадцать пятом приезжал в Москву на сельскохозяйственную выставку в составе второй

делегации еврейских рабочих Палестины, а в мае сорок третьего года от имени евреев

Палестины передал в подарок Советской армии автомашины с медикаментами.

Голда Меир стала министром труда и социального страхования. Это означало, что она

вот-вот покинет Москву.

Бакулин пометил в справке то, что раньше не фигурировало в материалах, связанных с

Израилем:

«После назначения Голды Мейрсон посланником Израиля в СССР т. Зарубин

информировал нас о том, что прогрессивные круги лондонских евреев характеризуют

Мейерсон как агента американской разведки».

Генерал Василий Михайлович Зарубин перед войной принимал участие в уничтожении

польских военнопленных, во время войны был резидентом внешней разведки в Вашингтоне.

После возвращения в Москву вместе с женой, Елизаветой Юльевной Горской, бывшей

подругой Якова Блюмкина, работал в центральном аппарате. Когда аппарат госбезопасности

начали очищать от евреев, жену Зарубина тоже уволили, несмотря на все ее прежние заслуги.

Восемнадцатого марта сорок девятого года телеграммой из Москвы временный

поверенный в делах Израиля в СССР Мордехай Намир сообщил директору восточного

департамента МИД Израиля Ш. Фридману о развернувшейся в Москве кампании против

космополитизма:

«Представители стран Запада предрекают начало курса на официальный

антисемитизм, а в будущем и ухудшение отношений России с Израилем, видя

признаки этого в нападках на сионизм. Я не склонен придерживаться этой точки

зрения…»

Четырнадцатого апреля Голда Меир нанесла министру иностранных дел Вышинскому

прощальный визит.

Она подтвердила, что на территории Израиля не будут создаваться иностранные военные

базы и еврейское государство не присоединится ни к каким союзам, направленным против

третьих стран, «особенно против СССР, так как дружба с Советским Союзом является одной из

основ политики Государства Израиль».

Она вновь поставила вопрос о покупке советского оружия и принятии на учебу группы

израильских офицеров. Напомнила, что по этому поводу военный атташе полковник Ратнер

беседовал с генералом Антоновым.

В записи беседы Вышинский пометил, что ответил так: это вопрос «острый и сложный,

могущий создать ряд затруднений».

В более подробной израильской записи это звучит так.

— В свое время, — напомнила Голда Меир, — мы через нашего военного атташе

обратились к генералу армии Антонову с просьбой о поставках некоторых видов вооружений и

о предоставлении возможности повышения профессиональной квалификации для наших

офицеров. Материалы по проблеме поставки вооружений были переданы в свое время

господину Бакулину. Мне бы хотелось привлечь ваше внимание к этому вопросу.

— Что касается военных поставок, — ответил советский министр, — я просто не в курсе

событий, потому что много времени находился в поездках по Европе. По-видимому, этим

занимались наши оборонные учреждения. Постараюсь выяснить. Но вам должно быть ясно, что

это проблема, сопряженная с немалыми сложностями и опасностями.

Министр пребывал в хорошем настроении и шутил:

— Стоит нам передать вам один пистолет, а скажут, что продали вам атомную бомбу. Да

еще начнутся комментарии относительно «особого аспекта» этой сделки: дескать, намечается

создание альянса Советский Союз — Израиль, поскольку эти страны объединяет Карл Маркс,

социалист и еврей, и вот-де возникает агрессивный союз для целей разрушения… Возвращаясь

к военным проблемам, постараюсь выяснить детали…

Одиннадцатого мая Израиль благодаря усилиям Советского Союза был принят в

Организацию Объединенных Наций. Представитель Польши, приветствуя нового члена

мирового сообщества, многозначительно сказал: «Период сентиментального интереса к судьбе

Израиля завершился. Начался период сотрудничества, основанного на общих интересах.

Еврейский народ, идущий по пути мира и прогресса, может положиться на Польшу, Советский

Союз и европейские страны народной демократии. Израиль, несомненно, будет помнить, что

эти страны были его верными друзьями в кризисный период его становления…»

Израиль выиграл первую войну.

«Касаясь вопроса о бесчисленных, неизвестно откуда берущихся ссылках на

некое „секретное оружие Израиля“, — писал в государственный департамент

советник американского посольства в Тель-Авиве Чарлз Нокс-младший, — я хотел бы

выразить свое глубокое убеждение в том, что это оружие состоит из трех

компонентов, а именно: 1) решимости, 2) мужества, 3) необходимости. Победа

израильской армии, состоявшей в основном из гражданских лиц, над лучше

вооруженными и имевшими численное превосходство силами арабов представляет

собой победу, которую не всегда можно объяснить с точки зрения техники или

логики».

Но первая победа отнюдь не означала наступления мира.

«Следует ожидать, — писал в июле сорок восьмого директор ЦРУ адмирал Хилленкойтер

президенту Трумэну, — что арабы начнут оказывать неограниченную поддержку действиям

партизан. Налеты арабских партизан, политическое непризнание и экономические санкции

полностью изолируют Израиль от остальных стран Ближнего Востока.

В этих условиях будет существовать постоянная угроза его безопасности, его экономика

будет задушена, и, следовательно, его будущее в значительной степени будет зависеть от

доброй воли некоторых государств за пределами региона».

Тринадцатого января сорок девятого года с помощью назначенного Организацией

Объединенных Наций посредника ООН Ральфа Банча на острове Родос начались

египетско-израильские переговоры о перемирии.

Сама процедура переговоров показывала, что арабские страны не смирились с появлением

еврейского государства. Египетские и израильские представители собрались в одной комнате,

но египтяне не замечали своих партнеров и демонстративно обращались только к сотрудникам

ООН.

На Родосе же шли переговоры с Трансиорданией. С Ливаном израильтяне договаривались

в приграничном селении, с Сирией переговоры начались только четвертого апреля на

нейтральной полосе между двумя государствами.

Двадцать четвертого февраля Израиль подписал соглашение о перемирии с Египтом;

«через месяц, двадцать третьего марта, с Ливаном.

За два месяца до начала официальных переговоров, двадцать четвертого января, советский

посланник в Ливане и Сирии Даниил Солод принял бывшего министра ливанского

правительства Жозефа Салема, христианина по вероисповеданию. Тот доверительно говорил

советскому дипломату: «Для Ливана значительно выгоднее, чтобы в Палестине существовало

еврейское государство, ибо такое государство автоматически становится естественным

союзником христианского Ливана против окружающих мусульманских государств, которые в

случае их расправы над евреями неизбежно начнут притеснения ливанских христиан.

Касаясь нынешнего положения во взаимоотношениях Ливана с Израилем, Салем

доверительно сообщил, что его брат, начальник ливанского генерального штаба полковник

Тауфик Салем, уже два раза встречался с еврейским командованием на палестинской границе и

получил условия, на которых Израиль согласен заключить постоянное перемирие с Ливаном».

Третьего апреля Израиль начал переговоры о перемирии с Трансиорданией, тридцатого

июня — с Сирией.

В соглашениях определялась демаркационная линия и оговаривалось, что эта линия не

рассматривается в качестве «политических или территориальных границ». Но Соединенные

Штаты, Англия и Франция взяли на себя роль гарантов соглашений о перемирии и в частности

территориальной целостности государств, подписавших соглашения, в границах,

соответствующих линиям перемирия.

Между Израилем и Трансиорданией шли переговоры о заключении мира. Арабские

дипломаты осенью пятидесятого года жаловались на то, какое гнетущее впечатление

производит на них дружественная атмосфера, которую король Абдаллах пытается создать в

Иерусалиме между евреями и иорданцами. Арабским дипломатам стало легче, когда короля

убили, а Совет Лиги арабских стран запретил переговоры с Израилем.

Совет Безопасности ООН отметил, что заключение соглашений о перемирии отменяет

положение об эмбарго на поставки оружия всем странам, участвовавшим в конфликте.

Израиль хотел сохранения эмбарго, боялся, что закупки оружия подтолкнут арабские

страны к новой войне. Западные страны его не поддержали. Советский Союз лояльно

воздержался при голосовании.

Израильтяне напрасно возражали. Двадцать пятого мая пятидесятого года Англия,

Франция и Соединенные Штаты впервые заявили, что готовы рассмотреть заявки арабских

стран и Израиля на поставки оружия. Это заявление имело огромное значение. Арабские

страны и раньше покупали оружие. Теперь западные страны соглашались продавать оружие и

Израилю.

Министр иностранных дел Израиля Шаретт, выступая в кнессете, заявил, что решение

ООН о разделе Палестины утратило силу в результате нападения арабских стран на Израиль.

Шаретт имели в виду, что если арабские страны не признали установленные международным

сообществом границы, то и еврейское государство не намерено это делать.

В Москве спокойно отнеслись к этому заявлению израильского министра. Сталин считал,

что победитель в войне имеет право на территориальные приобретения и сам в сорок пятом

расширил границы Советского Союза.

Двадцать девятого июня сорок девятого года Вышинский принял нового израильского

посланника Мордехая Намира, вручившего ему копии верительных грамот.

— Вы неоправданно скромничаете в оценке своих достижений, — сказал Вышинский

новому посланнику, — ваше положение достаточно прочно, и нет причин для беспокойства.

Намир заметил, что имеет поручение от своего правительства официально пригласить

представителя Советского Союза нанести государству Израиль визит дружбы.

— Не примите за вмешательство в ваши внутренние дела, — шутливо добавил Намир, —

но наш народ и правительство были бы особенно рады принять в качестве гостя Андрея

Андреевича Громыко, имя которого знает каждый школьник в Израиле.

Намир, конечно же, не знал, что Вышинский и Громыко терпеть друг друга не могут и

находятся в контрах.

Молотов, пока был министром, открыто покровительствовал Громыко, а Вышинский

столь же откровенно не любил быстро растущего молодого соперника. Когда Молотова убрали,

а министром сделали Вышинского, для Громыко наступили тяжелые времена.

Конечно, Андрея Андреевича знал Сталин, и без санкции вождя ничего с ним сделать

было нельзя. Но министр капал на Громыко, старался на чем-нибудь его подловить, жаловался

членам политбюро на недостаточную политическую зрелость своего заместителя. Так что

теплые слова о Громыко могли только разозлить Вышинского.

А в Израиле к Андрею Андреевичу действительно испытывали благодарность. Лига

дружественных связей с СССР даже предлагала назвать именем Андрея Громыко одну из улиц

Тель-Авива.

Министр не мог отмахнуться от официального приглашения, сделанного израильским

послом. Через две недели, четырнадцатого июля, Вышинский отправил записку Сталину по

поводу приглашения Громыко в Израиль.

Министр предложил отказаться от приглашения, поскольку подобный визит

«правительство Израиля намерено использовать для того, чтобы подкрепить свои позиции в

дальнейшем торге с США и Англией с целью получения нового займа и ослабления нажима

англосаксов в вопросе о границах, арабских беженцах и Иерусалиме…

Кроме того, визит в Израиль советского представителя вызовет массу различных

кривотолков за границей, что, несомненно, постараются использовать США и Англия для

укрепления своего влияния в арабских странах и для ухудшения наших отношений с ними».

Вождь поддержал Вышинского. Громыко лишился возможности побывать в стране,

появлению которой на свет он весьма способствовал.

Новый израильский посланник, Мордехай Намир (Немировский), родился в Херсонской

области в восемьсот девяносто седьмом году, окончил экономический факультет Одесского

университета, играл на скрипке. В двадцать четвертом году уехал в Палестину. В Херсоне

остались его мать и сестра.

О Намире дипломаты, как водится, запросили министерство госбезопасности. В справке,

составленной для Вышинского, говорилось: «По имеющимся данным, руководство партии

МАПАМ при отъезде Намира в СССР дало ему указание установить контакт с еврейскими

националистами в Советском Союзе, через которых возбудить среди евреев в СССР стремление

эмигрировать в государство Израиль.

По данным МГБ, пока никаких данных об антисоветских националистических действиях

Намира за время пребывания его в СССР не имеется».

МАПАМ это сокращение от Мифлегет Поалей Эрец Исраэл — Партия рабочих Израиля.

Восьмого июля Намир вручил верительные грамоты председателю президиума

Верховного Совета СССР Николаю Михайловичу Швернику. Присутствовал заместитель

министра иностранных дел Громыко. Намир телеграфировал министру иностранных дел

Шаретту, что «атмосфера беседы была очень хорошей». Шверник задал посланнику множество

вопросов, Громыко весьма одобрительно отозвался о достижениях Израиля.

Советская дипломатия продолжала однозначно поддерживать Израиль на мировой арене.

Тридцать первого августа заведующий отделом стран Ближнего и Среднего Востока Иван

Бакулин подготовил тезисы к выступлению советской делегации на четвертой сессии

Генеральной Ассамблеи ООН по вопросу о помощи палестинским беженцам. В тезисах не было

ни слова осуждения Израиля.

«Проблема палестинских беженцев, — говорилось в документе МИД, — возникла в

результате политики определенных монополистических кругов Англии и США, которые

сорвали мирное разрешение палестинского вопроса и создали условия для военных действий в

Палестине, которые принесли для еврейского и арабского народов тяжелые страдания…

Советская делегация считает, что радикальное решение проблемы беженцев — это

заключение мира между арабскими странами, с одной стороны, и государством Израиль, с

другой, а также быстрейшая реализация решения Генеральной Ассамблеи от 29 ноября 1947

года о создании независимого арабского государства на территории арабской части

Палестины…»

Арабские вожди убедили палестинских арабов покинуть территорию Израиля, обещая

быстренько уничтожить евреев — и тогда все смогут вернуться на освободившиеся земли. Еще

в пятидесятом году руководители арабского национального комитета Хайфы с гордостью

говорили, что это они вывезли все арабское население города.

В Москве в министерстве иностранных дел были прекрасно осведомлены, зачем арабские

страны ставят вопрос о возвращении беженцев, но ничего не делают, чтобы им помочь.

Советская миссия в Ливане четырнадцатого апреля сорок девятого года докладывала

своему куратору заместителю министра иностранных дел Зорину: «Арабские страны

настаивают на возвращении всех арабских беженцев не потому, что их негде разместить в

остальных арабских странах или же в арабской части Палестины, а потому, что они хотят иметь

на территории еврейского государства своего рода пятую колонну, которая в случае

возобновления военных действий в последующем сможет оказать серьезную поддержку

арабскому наступлению».

Третьего сентября сорок девятого года отдел стран Ближнего и Среднего Востока МИД

подготовил объемную справку — «Палестинский вопрос».

В ней в частности совершенно определенно назывался виновник первой

арабо-израильской войны. И это не был Израиль: «Известно, что арабская агрессия в Палестину

была спровоцирована англичанами, которые использовали низменные националистические

стремления арабов и толкнули их на войну против евреев…

Несмотря на все усилия английских и американских империалистов, им не удалось

предотвратить возникновение и укрепление государства Израиль, которое стало реальной

действительностью…»

Произраильская линия во внешней политике сопровождалась нарастанием антисемитизма

внутри страны.

Сотрудники аппарата ЦК, разговаривая с представителями братских компартий,

откровенно хвастались: «А товарищ Жданов вычистил всех евреев из аппарата Центрального

комитета!»

Сталинский антисемитизм был биологическим или, точнее, зоологическим. Еще

оставалось некоторое количество евреев на достаточно видных постах; они вносили заметный

вклад в науку, медицину, искусство. В первую очередь с ними боролись как с конкурентами.

Поднятая Сталиным на вершину партийной номенклатуры малограмотная и злобная

шпана ощущала ненависть ко всем, кто был другим. Поэтому и в группу «безродных

космополитов», и в группу «врачей-вредителей» включались и русские люди. Не только для

того, чтобы замаскировать антисемитский характер кампании, но и для того, чтобы под шумок

разделаться и с ними.

При нацистах это называлось борьбой с «белым еврейством», то есть с евреями не по

крови, а по духу. В борьбе с «космополитами» появилась сплоченная когорта

профессиональных разоблачителей, как правило, бездарных людей, надеявшихся сделать

карьеру за счет уничтожения коллег.

«Ненависть к евреям, — писал выдающийся русский философ Николай Александрович

Бердяев, — часто бывает исканием козла отпущения. Когда люди чувствуют себя несчастными

и связывают свои личные несчастья с несчастьями историческими, то они ищут виновника, на

которого можно было бы все несчастья свалить. Это не делает чести человеческой природе, но

человек чувствует успокоение и испытывает удовлетворение, когда виновник найден и его

можно ненавидеть и ему мстить».

Чистка шла по всей стране. Евреев изгоняли из науки, медицины, высших учебных

заведений, государственного аппарата, вооруженных сил.

Пятого октября сорок девятого года израильский посланник Намир телеграфировал

министру иностранных дел Шаретту:

«Синагога была набита до отказа, тысячи людей, в том числе много молодежи,

стояли на улице. Но в отличие от прошлого года никто не решился обратиться к нам.

Лишь тысячи глаз были устремлены на нас, пока мы проходили туда и обратно;

многие приветствовали, но довольно осторожно…

В этом году усилилась неприязнь к евреям. Представители властей на низовом

уровне характеризуют евреев как нелояльный элемент, подозреваемый в шпионаже.

На предприятиях и в учреждениях раздаются открытые призывы:

— Убирайтесь в свое государство, в Израиль…

Многие опасаются, что скоро начнется депортация из Москвы, ставшей

прибежищем для оставшихся в живых после нацистского истребления…»

Через десять дней Шаретт телеграфировал Намиру в Москву:

«Мы должны начать кампанию в международной еврейской прессе, особенно в

США, равно как и в нееврейской прессе по вопросу о советском еврействе, давая

просочиться в прессу всей достоверной информации…»

На самом деле израильтяне не знали, что им предпринять. Молчать об антисемитской

кампании внутри Советского Союза — позорно. Говорить — значит, во-первых, утратить

поддержку Советского Союза, во-вторых, ухудшить положение советских евреев. Это была

безвыходная ситуация.

Работавшие в Москве израильские дипломаты считали, что высказываться относительно

антисемитизма советских властей и опасно, и бессмысленно.

Советник израильской миссии Арие Левави изложил свое мнение Шаретту: «Сейчас

больше, чем когда-либо прежде, наша живая связь с советским еврейством будет

восприниматься Советами как удар в основание их идеологической политики, как крайне

опасная трещина в выстроенной ими стене изоляции… Имеется в виду опасность шпионажа и

возникновения „пятой колонны“…

Публичные выступления абсолютно не улучшат положения советских евреев, зато могут

ухудшить израильско-советские отношения».

Арие Левави родился в Вильне, поэтому говорил по-русски. Учился в Германии в

Гейдельбергском университете, из-за нацистов уехал в Палестину. Во время Второй мировой

воевал в британской армии. В сорок восьмом приехал в Москву консулом.

Но израильские дипломаты призывали к молчанию только собственное правительство.

Влиять на общественность и прессу они не могли. Израиль сразу сформировался как

демократическое государство. Свободу частных газет и радиостанций ограничивала только

военная цензура — по узкому кругу вопросов. Все остальное — внутреннюю и внешнюю

политику страны, личности политиков, включая главу правительства, — можно было

обсуждать, критиковать и высмеивать.

Израильские политики и журналисты не молчали, узнавая о том, что происходит в

Советском Союзе.

Читая эти выступления, советские дипломаты и советские руководители злились. Они

просто отказывались понимать, что возможна свобода средств массовой информации.

Седьмого декабря сорок девятого года советский посланник в Израиле Ершов отправил

заместителю министра иностранных дел Анатолию Иосифовичу Лаврентьеву справку

«Антисоветская пропаганда в израильской печати»:

«В справке указаны основные методы и направления антисоветской пропаганды в

израильской печати и собран обширный материал за период с мая по ноябрь месяц с.

г., показывающий, что реакционная печать Израиля ведет систематическую

антисоветскую пропаганду.

В связи с тем, что с нашей стороны до сих пор не было должной реакции ни по

дипломатической линии, ни по линии нашей печати, антисоветская пропаганда в

израильской печати усиливается с нарастающим темпом и переходит рамки,

соблюдаемые при существовании нормальных дипломатических отношений».

Недовольство Израилем возникало и по другим причинам.

Пятого декабря сорок девятого года министр иностранных дел Шаретт твердо сказал:

«Внешняя политика Израиля — это политика неприсоединения. Израиль не будет

солидаризироваться ни с одной из сторон, участвующей в холодной войне…

В реальности Израиль все чаще оказывался в одном лагере с западными странами, а не с

социалистическими. В Москве это вызывало раздражение: мы вас создали, а вы нас не

поддерживаете!

ООН предоставляет дипломатам разных стран уникальную возможность незаметно для

публики, за закрытыми дверями, путем длительных консультаций и бесед договориться,

достичь компромисса. Но в те времена на компромисс и не рассчитывали. Советские

дипломаты превратили ООН в трибуну для столкновений, конфронтации и ругани: не

договориться надо было, а обругать.

Тринадцатого декабря советник постоянного представительства Израиля при ООН Гидеон

Рафаэль доложил министру иностранных дел Моше Шаретту о встрече с Семеном

Царапкиным, который был назначен заместителем советского постоянного представителя при

ООН.

Царапкин предъявил Израилю серьезные претензии: «Ваши выступления на сессии

Генеральной Ассамблеи доказывают, что вы явно склоняетесь на сторону Соединенных

Штатов. Ни по одному вопросу вы не выступили однозначно против американцев, а по многим

вопросам, жизненно важным для Советского Союза, вы проголосовали против советской

позиции».

Семен Царапкин напомнил о голосовании по проекту резолюции, осуждавшей подготовку

Англией и Соединенными Штатами новой мировой войны. Он подчеркнул, что, с советской

точки зрения, это предложение было самым важным в повестке дня сессии. Израильская

делегация не только проголосовала против, но и присоединилась к англосаксонскому проекту

резолюции…

Отношение к Израилю стремительно ухудшалось.

Двадцать второго марта пятидесятого года заместитель министра иностранных дел В.

Зорин отправил записку секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову:

«В дополнение к справке о сионизме, составленной по материалам Комитета

информации и посланной Вам 21 марта, направляю два экземпляра справки по этому

вопросу, составленной Отделом Ближнего и Среднего Востока МИД СССР, в которой

приводятся выступления лидеров сионизма, характеризующие их отношение к СССР

и странам народной демократии.

В этой справке приводятся также факты враждебной Советскому Союзу и

странам народной демократии деятельности главным образом представителей

государства Израиль за последний период…»

Весной сорок шестого Сталин перевел молодого и растущего партийного работника

Суслова в Москву. Его ввели в состав оргбюро ЦК и утвердили заведующим отделом внешней

политики. Название отдела не соответствовало его реальным задачам. В обязанность Михаила

Андреевича входило надзирать за действиями иностранных компартий, через него шли деньги

компартиям.

Суслову поручили еще и курировать работу Еврейского антифашистского комитета, что

его явно не обрадовало. Михаил Андреевич почувствовал: комитет, созданный в войну для

борьбы с нацизмом, не только больше не нужен, но и вызывает раздражение Сталина. Суслов

сразу предложил закрыть комитет. Но это предложение в тот момент не было принято. Михаил

Андреевич торопил события.

Суслов делал карьеру на послевоенных идеологических кампаниях, которые были

замешаны на антисемитизме. Суслов составлял записки о «засоренности» различных

учреждений евреями, докладывал Сталину и Жданову о том, что во многих учреждениях

культуры и науки «укоренились низкопоклонство и угодничество перед заграницей и

иностранцами, потеряны бдительность и чувство советского патриотизма».

Когда Молотов, Вышинский и Громыко по указанию вождя подбирали аргументы в

пользу создания еврейского государства, в мае сорок седьмого года, Суслов представил члену

политбюро Жданову, ведавшему идеологией, записку о «засоренности» евреями Всесоюзного

общества культурных связей с заграницей (ВОКС). Заодно он вскрыл «крупные политические

ошибки» в работе ВОКС.

Суслов и его подчиненные из Агитпропа подготовили проект секретного постановления

политбюро от двадцать первого июня пятьдесятого года «О мерах по устранению недостатков в

деле подбора и воспитания кадров в связи с крупными ошибками, вскрытыми в работе с

кадрами в Министерстве автомобильной и тракторной промышленности».

Все советские ведомства получили указание ежегодно представлять в аппарат ЦК отчеты

о своей кадровой работе с обязательным указанием национальности ответственных работников.

Даже самым далеким от политики быстро стало ясно, что ЦК интересует только количество

евреев и что хороший отчет — этот тот, который свидетельствует об избавлении от

работников-евреев на сколько-нибудь заметных должностях.

Аппарат ЦК стал составлять для руководства специальные таблицы, которые показывали,

как стремительно сокращается количество евреев в руководящих кадрах союзных и

республиканских ведомств.

К пятьдесят второму году уже не осталось ни одного еврея — первого секретаря обкома,

крайкома или секретаря ЦК нацреспублики. Вскоре весь партийный аппарат был полностью

очищен от евреев (подробнее см. книгу Г. В. Костырченко «Тайная политика Сталина»).

Аппарат Агитпропа под руководством Суслова начал чистку средств массовой

информации от евреев, методично проверяя одну редакцию за другой. Главный редактор,

который обвинялся в покровительственном отношении к евреям, тоже лишался своей

должности. Дальше намечалась чистка творческих союзов, учреждений культуры, учебных и

научных заведений.

Заведующий отделом науки ЦК Юрий Андреевич Жданов (сын члена политбюро)

представил Суслову записку о «засоренности» кадров в основных научных институтах:

 «В ряде институтов Академии наук имеет место тенденциозный подбор кадров по

национальному признаку…

Среди физиков-теоретиков и физиков-химиков сложилась монопольная группа —

Л. Д. Ландау, М. А. Леонтович, А. Н. Фрумкин, Я. И. Френкель, В. Л. Гинзбург, Е. М.

Лившиц, Г. А. Гринберг, И. М. Франк, А. С. Компанеец, Н. С. Мейман и др. Все

теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы

сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности».

В списке Жданова-младшего значились выдающиеся ученые, будущие лауреаты

нобелевской премии. Оставшись без них, советская наука обеднела. Это чиновников не

волновало. В ЦК тут же составили таблицу евреев — академиков, членкоров, докторов и

кандидатов наук — и решили, что их количество надо уменьшить.

Вмешался руководитель атомного проекта профессор Игорь Васильевич Курчатов. Он

доходчиво объяснил Берии, что без этих людей ядерную бомбу не создать. Лаврентий Павлович

обратился к Сталину, и физиков оставили в покое. Но только физиков.

Миссия Израиля информировала свое правительство об антисемитской кампании в

Советском Союзе, вернее, о том, что было на поверхности.

Восьмого марта пятидесятого года министр иностранных дел Шаретт писал посланнику

Намиру в Москву:

«Перед этим бедствием мы бессильны.

Причем как раз в эти дни мы удостоились великого избавления для другой

еврейской общины, которая также казалась приговоренной к полному истреблению и

бессильно трепетала в тисках репрессивного режима: я имею в виду, естественно,

решение властей Ирака разрешить выезд евреев в Израиль.

Этот неожиданный поворот событий был достигнут благодаря нашим

неустанным усилиям.

В Ираке, стране невежественного фанатизма и жесточайшей тирании, нам

удалось создать точки влияния, поддерживать живую связь, действовать и оказывать

воздействие. В СССР мы можем лишь наблюдать и фиксировать события, да и то

лишь весьма неполным образом…»

А советская миссия в Израиле докладывала в Москву:

«Внешняя политика Израиля, превращаясь в орудие англо-американского блока,

ведет государство Израиль к потере своей независимости, которая была достигнута

лишь полтора года тому назад при поддержке Советского Союза…

Политика нынешнего правительства Израиля по отношению к СССР и странам

народной демократии является неискренней, уклончивой и недружелюбной

политикой…»

Двадцать пятого марта пятидесятого года в «Литературной газете» появилась статья

молодого сотрудника иностранного отдела Олега Прудкова с прямыми обвинениями в адрес

премьер-министра Израиля Шаретта, который именовался в статье «клеветником».

Шаретт пригласил к себе посланника Ершова и выразил свое возмущение статьей. Ершов,

прервав министра, «заметил, что не намерен вступать в дискуссию по поводу этой статьи,

поскольку „Литературная газета“ не является органом советского правительства». Ершов,

разумеется, понимал, что по этой самой причине «Литературная газета» и была избрана для

такой публикации…

Советские дипломаты в Тель-Авиве занимали все более антиизраильские позиции.

Тридцатого апреля пятьдесят первого года посланник в Израиле Ершов телеграфировал в

Москву:

«Посылать в этом году приветственную телеграмму от имени т. Шверника по

случаю дня независимости считаю нецелесообразной. Государство Израиль,

получившее независимость три года тому назад, в значительной степени утратило ее,

вступив в империалистический лагерь США и Англии…

Отношение к СССР стало враждебным. Антисоветская пропаганда ведется

систематически и принимает все более широкие масштабы».

Советские дипломаты в других точках земного шара еще вполне дружелюбно относились

к еврейскому государству.

Девятого июня пятидесятого года советский представитель при ООН Яков Александрович

Малик принял своего израильского коллегу Аббу Эбана, который стал одновременно и послом

в США. Присутствовал и советник израильской делегации Гидеон Рафаэль.

«Беседа продолжалась более часа, — записал Абба Эбан, — но и по прошествии столь

долгого времени нам было нелегко уговорить г-на Малика, что пришла пора расстаться.

Поскольку советские представители жестко бойкотируют учреждения ООН, они свободны от

груза текущей работы в разного рода международных комитетах и комиссиях и имеют

возможность вести долгие и основательные беседы со своими гостями.

Более того, в советском представительстве, оказавшемся в самоизоляции, ощущается дух

некоторой оторванности от реальной жизни, отсюда жажда любой информации извне. Это

стремление вобрать все впечатления и оценки из любых возможных источников особенно

проявляется в отношении нас, так как похоже, что, по убеждению советских представителей,

мы обладаем такими обширными связями в США, что можем докопаться до самых корней

явной и тайной политики».

Дело в том, что Советский Союз находился в прямой конфронтации с ООН. Советские

представители в пятидесятом году блокировали переизбрание норвежца Трюгве Ли на пост

генерального секретаря.

Министр иностранных дел Вышинский прибыл в Нью-Иорк и ораторствовал

безостановочно. Оратор он был сильный, это все признавали. Среди западных дипломатов

таких златоустов не нашлось. Но норвежца все-таки вновь избрали генсеком. Советские

представители его игнорировали.

Яков Малик не без удовольствия рассказывал своему младшему коллеге Виктору

Исраэляну, что когда в ту пору встречал Трюгве Ли в здании ООН, то громогласно вопрошал:

— Почему охрана пропускает в служебные помещения ООН посторонних лиц?

В октябре пятидесятого года израильского посланника Намира отозвали на родину и

сделали генеральным секретарем Гистадрута (профсоюзов). Он пришел к Громыко прощаться.

Андрей Андреевич был крайне любезен:

— Вам хорошо, поскольку вы возвращаетесь домой, а нам грустно, поскольку вы нас

покидаете.

На приеме в чехословацком посольстве Намир говорил с Громыко и его женой Лидией

Дмитриевной, имевшей большое влияние на мужа. «Последняя в основном расточала

комплименты и сожаления в связи с моим отъездом, — телеграфировал Намир в свое

министерство. — Нельзя было без эмоций воспринимать эти простые и сердечные слова,

произносимые с особой русской теплотой, без тени дипломатического этикета».

Четвертого октября МИД Израиля в установленном порядке запросил агреман на

назначение посланником в Советском Союзе министра просвещения и культуры Израиля

Шнеура Залмана Шазара (Рубашова). Первый документ, который он подписал, став министром,

было постановление о всеобщем и бесплатном образовании в Израиле.

Советские дипломаты обратились в министерство государственной безопасности. Оттуда

поступил ответ за подписью первого заместителя министра госбезопасности

генерал-лейтенанта Сергея Ивановича Огольцова (он руководил убийством Соломона

Михоэлса в Минске).

В справке МГБ говорилось о «недоброжелательном отношении» Шазара к Советскому

Союзу, а также о том, что его брат, советский гражданин, недавно был приговорен к десяти

годам «за антисоветскую националистическую деятельность».

Доложили Сталину. Вождь распорядился ответить израильтянам, что в вопросе о

кандидатуре посланника «встретились затруднения». Шазар в Москву не приехал. В шестьдесят

третьем году он стал президентом Израиля.

Посланником в Москву приехал Шмуэль Эльяшив. С сорок пятого года он был членом

исполкома Гистадрута. После создания Израиля стал директором Восточноевропейского

департамента МИД Израиля, в пятидесятом году его отправили посланником в Чехословакию и

Венгрию.

Тридцать первого августа пятьдесят первого года Эльяшив посетил заместителя министра

иностранных дел Александра Ефремовича Богомолова, который окончил Высшую

военно-педагогическую школу и преподавал на Химических курсах усовершенствования

командного состава Красной армии и заведовал кафедрой диалектического материализма

Всесоюзного института кожевенной промышленности имени Л. М. Кагановича.

Из института Богомолова взяли в аппарат ЦК, а в тридцать девятом перевели в наркомат

иностранных дел генеральным секретарем. Во время войны Богомолов был в Лондоне послом

при эмигрантских правительствах, нашедших убежище в Англии, после войны — послом во

Франции. В пятидесятом его назначили заместителем министра. Он предпочитал больше

слушать, чем говорить.

Израильский дипломат просил Александра Богомолова поддержать в Совете Безопасности

обращение Израиля по поводу того, что Египет не пропускает через Суэцкий канал суда с

грузами для Израиля. «Не было случая, — напомнил Эльяшив, — чтобы советская делегация в

ООН голосовала против Израиля. Мы ожидаем, что и на этот раз позиция Советского

правительства не изменится».

В пятьдесят первом году в переписке советских посольств с Москвой впервые появляются

предложения поддержать арабские страны против американского империализма. Особые

симпатии уже тогда вызывала Сирия как самое антиамерикански настроенное государство.

Четвертого октября Шмуэль Эльяшив телеграфировал в МИД Израиля: «В кануне

еврейского Нового года и в два праздничных дня посетили синагогу. Как всегда, тысячи

молящихся в огромной скученности, среди которых множество молодых.

Вокруг нас атмосфера напряженности, страх приблизиться, отдельные попытки

обменяться репликами. Двоим удалось передать нам записки с важной информацией о

положении евреев. Шпионы внутри синаноги следили за каждым нашим шагом».

Но и Яков Малик, пока был представителем в ООН, охотно поддерживал личные

отношения с израильскими коллегами, и Андрей Вышинский позволял себе доброжелательно

беседовать с израильскими дипломатами.

Шестого января пятьдесят второго года в советском посольстве в Париже министр

иностранных дел Вышинский принял израильского коллегу Моше Шаретта.

Шаретт родился в России. В Палестину его привезли в возрасте тринадцати лет. Он

учился в Стамбуле, во время Первой мировой войны служил лейтенантом в турецкой армии. Он

был организатором еврейской полиции, которая противостояла еврейским погромам в

Палестине.

Шаретт свободно говорил по-арабски, знал арабскую культуру, понимал арабов. Его

понимание тонкостей восточной дипломатии помогало ему беседовать и с Вышинским. При

этом министр был редкостным педантом, все помнил и на переговорах отстаивал каждую

позицию до последнего.

Два министра разговаривали долго, Шаретт составил подробнейший отчет.

Израильтянин начал с самого важного для него и самого неприятного для советского

дипломата вопроса.

— Я хотел бы с разрешения господина Вышинского выяснить проблему, которая уже

поднималась в наших беседах, и я надеюсь, что не злоупотреблю вашим терпением. Вопрос

простой, придет ли когда-нибудь время, когда советские евреи смогут приезжать в Израиль?

Андрей Януарьевич хотел сразу ответить, но, увидев, что Шаретт еще не закончил, взял

лист бумаги и карандаш и стал записывать.

— Советский Союз — единственная страна, из которой нет еврейских репатриантов в

Израиль, — продолжал Шаретт. — Это нас весьма удручает и беспокоит. Мы не можем

смириться с создавшимся положением. Судьба еврейского народа отличается от судеб всех

остальных народов. Все народы живут на своей земле. Евреи же были изгнаны со своей земли и

разбросаны по всему свету. Национальное освобождение для них должно начаться с

возвращения на родину. Мы не понимаем, почему Советский Союз должен ставить препятствия

на историческом пути евреев?

Вышинский покачал головой, сурово посмотрел на Шаретта и сказал, что относительно

исторического пути народа могут быть разные точки зрения.

— У нас нет сомнения, по какому руслу движется современная еврейская история, —

возразил Шаретт. — Мы были пылью, рассеянной по лику земли, но сумели собраться воедино.

Советский Союз помог нам сделаться государством. Эта помощь никогда не сотрется со

скрижалей нашей истории. Но с достижением независимости наше становление не завершено.

Но лишь советские евреи не принимают участия в этом процессе. Недавно наш посланник в

Москве имел возможность обсудить с господином Вышинским вопрос о репатриации близких

родственников, то есть о выдаче виз на выезд в Израиль гражданам Советского Союза, члены

семей которых живут в нашей стране. Можем ли мы надеяться, что решение будет найдено, по

крайней мере в этой части оторванность советских евреев от Израиля будет преодолена?

Вышинский начал отвечать, время от времени заглядывая в свои записи. В его голосе

слышалось еле сдерживаемое раздражение. Потом оно прорвалось наружу.

— Советский Союз стоял на стороне Израиля в самые трудные моменты, — напомнил

Андрей Януарьевич. — Мне хотелось бы ошибаться, но у меня складывается впечатление, что

трудные моменты ждут Израиль и в будущем. В каждом таком случае он может твердо

рассчитывать на поддержку Советского Союза. А как сам Израиль ведет себя по отношению к

Советскому Союзу? В каких случаях он помогает Советскому Союзу? Ведь в

межгосударственных отношениях не принято просить о помощи, не отвечая взаимностью. Я

сижу и смотрю на вас на этой сессии, и что же я вижу? Вы не только не помогаете, но даже

занимаете недружественную позицию по отношению к Советскому Союзу. Я знаю, что вам

нелегко вступать в столкновение с Соединенными Штатами. Вы зависите от американцев в

экономическом плане, и я вхожу в трудности вашего положения. Но разве вы не могли по

крайней мере воздержаться при голосовании? Ваша поддержка американской позиции глубоко

огорчила меня и моих товарищей. Нам не важно, как голосует Коста-Рика или Гондурас, но

Израиль?! Мы убеждаемся в том, что Израиль перешел к последовательной поддержке врагов

Советского Союза.

Шаретт прервал Вышинского:

— Вам прекрасно известно о том, как мы голосовали за кандидатуру Белоруссии в Совет

Безопасности — вразрез с позицией Соединенных Штатов.

Это замечание вызвало новый взрыв возмущения.

— Голосуя за Белоруссию, Израиль выполнял свой долг прежде всего перед собой, а не

перед Советским Союзом, — отчеканил Вышинский. — Это был вопрос соблюдения

основополагающего принципа, попранного американцами. Как Израиль вообще может может

полагаться на дружбу такой державы, как Соединенные Штаты? Американцы будут помогать

только до тех пор, пока Израиль можно использовать. Соединенные Штаты действуют всегда

только в своекорыстных интересах. Изменятся их расчеты, и эти разбойники, не колеблясь,

просто задушат Израиль. И в такой ситуации израильтяне еще приходят просить помощи у

Советского Союза?! Израиль не имеет никакого права на такую помощь! Если бы это была

официальная беседа, я тут ее бы и завершил, ограничившись замечанием, что, раз вы не

понимаете сущности советской политики, я не обязан давать вам разъяснения. Но это не просто

официальная беседа, а разговор с Шареттом, к которому я всегда питал чувства личной

симпатии и уважения. Вам я готов объяснить ситуацию.

Действительно, ваш посланник обсуждал со мной проблему воссоединения семей. Но за

последний год я шесть месяцев проболел (сердце) и не мог заниматься делами. Да и сейчас

приходится беречь себя. Но по возвращении из Парижа я займусь этими делами. Если речь идет

о пожилых людях, у которых дети в Израиле, или о молодых, у которых в Израиле родители,

нет никаких оснований напрасно заставлять людей страдать. Но в данном случае проблема

поднята иначе, в плане эмиграции.

Записывавший ход беседы израильский дипломат пометил, что Вышинский произнес это

слово с украинским акцентом с фрикативным «г».

— Об эмиграции нечего и говорить, — отрезал Вышинский. — Государственный строй

Советского Союза этого не позволяет. Кроме того, в этом плане проблема не существует. Не

следует смешивать советских евреев с евреями в других странах. У меня самого много

знакомых евреев, и ни один из них не помышляет об эмиграции в Израиль или любую другую

страну. И это не удивительно. Евреи в Советском Союзе пользуются полным равенством. Они

занимают важные позиции по всех сферах жизни. Достаточно упомянуть Лазаря Кагановича,

одного из самых известных и любимых деятелей в Советском Союзе.

Когда Андрей Януарьевич закончил свою речь, Шаретт сразу сказал:

— Я высоко ценю личное доверие с вашей стороны и сам тоже буду говорить со всей

искренностью.

Высказавшись, Вышинский расслабился и вернулся в доброе расположение духа. Поэтому

он прервал Шаретта, заметив:

— Никакие привходящие обстоятельства не в силах изменить мое личное отношение к

вам. Несколько минут назад я немного сорвался, о чем весьма сожалею. Забудьте об этом.

— Я прекрасно понимаю, что вы хотели мне объяснить, и со своей стороны прошу

позволения сделать несколько замечаний, — мягко заговорил Шаретт. — Разумеется,

голосовать за Белоруссию было нашим долгом по отношению к принципам, которых мы

придерживаемся. Но факт остается фактом — это в значительной степени испортило наши

отношения с Соединенными Штатами. А учитывая полную экономическую зависимость от

американской помощи — кстати, я рад был услышать, что необходимость этой помощи вы

понимаете, — такое решение, разумеется, далось нам нелегко. Я не знаю, понимаете ли вы,

насколько наше государственное строительство зависит от помощи Соединенных Штатов.

Используя только местные ресурсы, нам никак не создать экономику, которая смогла принять

сотни тысяч уже прибывших репатриантов и сотни тысяч тех, кто еще приедет. Единственным

источником внешней помощи является Америка: не только американские евреи, но и

администрация Соединенных Штатов.

— Я понимаю ваш подход, — сказал Вышинский, — но, если честно, не разделяю его.

Впрочем, это мое личное мнение, и мы можем о нем говорить не как представители

государства, а как два бывших студента одного и того же университета. Я лично считаю, что

выбранный вами путь ведет не к независимости, а к экономическому и политическому

порабощению.

— Если из опасений оказаться «порабощенными» мы откажемся от американской

помощи, — возразил Шаретт, — очень скоро нас просто не станет. И это не вопрос одной

только экономической помощи. Нам необходимо много оружия. Мы окружены врагами со всех

сторон. Но при всей нашей нужде в иностранной помощи мы полны решимости не

содействовать никаким агрессивным проискам против Советского Союза. Мы знаем, что

советская пресса постоянно публикует вымыслы о якобы строящихся у нас американских базах,

о том, что мы являемся орудием в руках Соединенных Штатов для достижения темных целей,

но эти публикации не имеют под собой почвы.

— Никогда мы о вас такого не говорили, — заметил Вышинский.

— Тем не менее советская пресса постоянно публикует такую информацию.

Вышинский промолчал.

— Мы заинтересованы поддерживать равновесие в нашей международной позиции, но

Советский Союз нам не помогает, — зашел с другой стороны Шаретт. — Наши связи с

американскими евреями постоянно расширяются, а с советскими евреями нет никаких

контактов. В результате получается, что в этом плане перевес на американской стороне.

Вышинский бурно реагировал на эти слова:

— Как Израиль не понимает, что Америка содействует этим связям лишь для собственной

выгоды? Американские евреи, прибывающие в Израиль, являются орудием осуществления

замыслов Вашингтона!

— Я не имел в виду американских евреев, репатриирующихся в Израиль, их очень

немного. Речь идет об американских евреях, посещающих Израиль. И мы их можем посещать.

— Это другое дело, — ловко вывернулся Вышинский. — Это туризм. Действительно

туризм в Советском Союзе страдает от недостатка средств, государство занято послевоенным

восстановлением и не имеет свободных денег для развития туризма. Но пройдет время, и

ситуация изменится.

Шаретт понял, что разговор зашел в тупик. Ему не удалось продвинуться ни на шаг.

— Чтобы поставить все точки над «i» и разъяснить нашу позицию по этому вопросу, мы

хотели бы когда-нибудь встретиться со Сталиным.

— Товарищ Сталин прекрасно понимает эту проблему, — отчеканил Вышинский, отметая

предположение о том, что вождь может чего-то не знать.

Шаретт все же попытался на прощанье еще раз сказать о еврейской эмиграции:

— Нам ясно, что очень многие советские евреи считают себя плотью от плоти советского

строя и даже не думают о том, чтобы покинуть Советский Союз. Но, возможно, немало и таких,

кто выбрал бы репатриацию в Израиль, если бы им предоставили такую возможность.

Вышинский вновь повторил:

— Никто такого желания не выражает.

— Это потому, что нет возможности, — напомнил Шаретт.

— Никто не обращается за визой, — хладнокровно сказал Вышинский, — и нам не

известно о ком-либо, кто хотел бы уехать. Желание покинуть Советский Союз вообще не может

возникнуть, потому что евреи — часть советского общества. Если бы приехали и посмотрели,

убедились бы сами.

Вышинский сказал это для красного словца. Но Шаретт поймал его на слове:

— Я, вообще говоря, и хотел бы просить разрешения приехать в Советский Союз.

Вышинский смутился, поняв, что сказал что-то лишнее, но тут же поправился и сказал:

— Я всегда рад вас видеть.

Считать это официальным приглашением было нельзя. Но расстались министры вполне

дружески.

Запись беседы получили и в израильской миссии в Москве.

Первого февраля израильский посланник в Советском Союзе Эльяшив откровенно

изложил Шертоку свое мнение:

«Внимательно ознакомился с содержанием твоей беседы с Вышинским…

Мне кажется, что с твоей стороны было ошибкой пойти на эту встречу не одному.

Вышинский пришел один, что совершенно не в их обычае. То есть он был готов на

свободную беседу с тобой, и, возможно, само появление постороннего человека,

участие которого в беседе было ему непонятно, привело его в еще большее

раздражение и одновременно предоставило аудиторию для публичной речи.

Мне трудно себе представить Вышинского, выходящего из себя, когда вы сидите

друг против друга без посторонних глаз…»

Эльяшив писал, что его смутило поведение израильской делегации на Генеральной

Ассамблее ООН. Он считал, что «произошел серьезный отход от линии на неприсоединение».

Посланник в Москве доказывал своему министру:

«Если серьезно рассчитывать получить что-либо от СССР в области репатриации

и если проблема советских евреев для нас действительно так важна, мы должны

считаться с интересами стороны, от которой зависит решение этой проблемы.

Нельзя забывать, что мы просим о решении, идущем вразрез со всей здешней

реальностью. Оно в корне противоречит всей жесткой практике герметически

закрытых границ. У нас нет ни малейших оснований надеяться, что они пойдут

наперекор собственным представлениям, если, со своей стороны, мы будем выглядеть

в их глазах составной частью враждебного им лагеря…

В конце концов, даже на этой сессии, при всем своем заигрывании с арабами,

русские не предпринимали действий против нас, а по нашему вопросу они не

голосовали вместе с арабскими странами…

Я прихожу к однозначному выводу: советские евреи безгранично чувствительны

ко всему, что касается нашей политики, они действительно очень опасаются того, что

Израиль окажется в одном лагере с врагами их родины. Эти люди преданы своей

родине не меньше, чем евреи в других странах — своей…

Они просто молятся, чтобы Израиль не представал в глазах Советского Союза

врагом, они опасаются каждого нашего движения, каждого голосования, они вдвойне

и втройне страдают каждый раз, когда видят в газете статью или заметку о какой-то

нашей недружественной акции…

Здесь, конечно, можно ответить так: еврейство диаспоры не отвечает за политику

Израиля, а Израиль определяет свою политику в соответствии со своими

потребностями и интересами. Однако такая постановка вопроса и применительно к

другим местам отдает догматизмом, а применительно к стране, где я нахожусь, она

просто оторвана от жизни. Здесь действуют совершенно иные эмоциональные и

рассудочные категории, чем в любом другом месте…»

Двадцать третьего февраля пятьдесят второго года первый заместитель министра

иностранных дел СССР Громыко отправил записку вождю:

«Товарищу Сталину И. В.

8 декабря 1951 г. посланник Израиля в СССР Эльяшив по поручению своего

правительства сделал в МИД СССР заявление, в котором… правительство Израиля

ставит перед советским правительством вопрос о разрешении выезда евреев из СССР

в Израиль…

Учитывая, что правительство Израиля уже неоднократно в различных формах

ставило вопрос о выезде евреев из СССР в Израиль, МИД СССР считает

целесообразным поручить посланнику СССР в Израиле т. Ершову дать ответ по

существу этого вопроса министру иностранных дел Израиля Шаретту.

В этом ответе т. Ершов должен указать, что содержащаяся в заявлении

правительства Израиля от 8 декабря 1951 г. постановка этого вопроса является по

существу вмешательством во внутренние дела СССР, а также разъяснить

существующий в СССР общий для всех советских граждан порядок выезда из СССР,

установленный действующим законодательством.

Этот ответ т. Ершов должен дать Шаретту во время очередного посещения МИД

Израиля в связи с каким-либо другим вопросом…»

Вышинский выполнил свое обещание. После разговора с Шареттом действительно

поручил своему помощнику Борису Подцеробу разобраться, что происходит с воссоединением

семей.

Шестого апреля руководители консульского управления и Отдела стран Ближнего и

Среднего Востока представили министру Вышинскому проект составленной для заместителя

главы правительства Молотова справки «О выезде граждан СССР в Израиль на постоянное

жительство»:

«Во исполнение указания о том, чтобы не препятствовать выезду граждан

СССР — евреев в Израиль на постоянное жительство, докладываю следующее.

1. По данным Главного управления милиции, в 1952 г. гражданами СССР было

подано в органы милиции 6 заявлений с просьбой о разрешении выезда в Израиль на

постоянное жительство. Решения по этим заявления пока не приняты. Дела

подготавливаются Главным управлением милиции для передачи в Комиссию по

выездам при ЦК ВКП(б).

По предыдущим годам имеются такие данные:

1948 г. — подано 6 заявлений, дано разрешений 2.

1949 г. — подано 20 заявлений, дано разрешений 4.

1950 г. — подано 25 заявлений, разрешений выдано не было.

1951 г. — подано 14 заявлений, дано разрешений 4.

2. Ознакомление с делами граждан, подавших заявления в текущем году, с

просьбой разрешить выезд в Израиль на постоянное жительство, показало, что эти

просьбы могут быть удовлетворены.

Все 6 подавших заявление о выезде из СССР в Израиль на постоянное жительство

граждан СССР являются евреями в возрасте от 52 до 77 лет и просят разрешения

выехать к своим детям, находящимся в Израиле и готовым принять родителей на свое

иждивение.

МИД СССР считает, что министерству государственной безопасности СССР (т.

Игнатьеву), Главному управлению милиции СССР (т. Леонтьеву) и Комиссии по

выездам при ЦК ВКП(б) (т. Савченко) должно быть дано указание разрешить выезд

упомянутых лиц в Израиль на постоянное жительство.

3. Что касается поданных в 1951 г. заявлений евреев о выезде в Израиль, по

которым были приняты отрицательные решения, то считаю целесообразным дать

указание Комиссии по выездам при ЦК ВКП(б) рассмотреть эти дела вновь и

разрешить выезд в Израиль, если к тому не будет препятствий особого характера…»

Вышинский был недалек от истины, когда говорил Шаретту, что никто из советских

евреев не просится в Израиль. Практически никому это просто не приходило в голову. Все

понимали, что такая просьба чревата потерей не только работы, но и свободы.

Первого марта пятьдесят второго года было подписано торговое соглашение между двумя

странами: Израиль должен был поставить в Советский Союз пятьдесят тонн бананов и тридцать

тысяч ящиков апельсинов. Девятнадцатого мая последовало еще одно соглашение — Израиль

продает пятьдесят тысяч ящиков апельсинов и получает нефтепродукты.

Двенадцатого мая посланник в Израиле Ершов отправил в Москву политический отчет за

прошлый год. В заключительном разделе говорилось:

«1951 год стал для Израиля годом потери независимости как в экономике, так и

во внутренней и внешней политике.

Экономическая политика израильского правительства, основанная на получении

американских займов и капиталовложений, ведет страну к катастрофе, выход из

которой правящие круги видят в американской оккупации Израиля…

Отношение правительства Израиля к Советскому Союзу стало более

враждебным…

Исходя из вышеизложенного, в нашем отношении к Израилю было бы

целесообразно учитывать следующие факторы:

1) Прекращение всякой политической поддержки Израиля в вопросах,

рассматриваемых в ООН и ее органах.

2) Прекращение иммиграции в Израиль евреев из стран народной демократии,

поскольку эта иммиграция усиливает потенциальные возможности Израиля…»

Третьего мая пятьдесят второго года правительство Израиля приняло решение перевести

министерство иностранных дел в Иерусалим. Фактически переезд произошел позже.

Двадцать седьмого июня Вышинский телеграфировал в советскую миссию:

«Вам необходимо внимательно следить за реакцией представителей США,

Англии, Франции и других стран в Израиле на мероприятия израильского

правительства по переводу столицы в Иерусалим и своевременно информировать нас

об этом.

Сообщите Ваше мнение о нашей возможной позиции в этом вопросе».

Десятого июля временный поверенный в делах Александр Никитич Абрамов

телеграфировал в Москву:

«Следует все время иметь в виду, что более 800 тысяч арабов-беженцев,

варварски изгнанных евреями из Израиля, до сих пор еще влачат свое жалкое

существование.

Признание нами города Иерусалима столицей Израиля ухудшило бы отношение к

нам со стороны арабских стран, а также некоторых мусульманских и католических

стран…

Переезжать нашей миссии в Иерусалим не следует…

В случае же, если вслед за переездом МИД Израиля в Иерусалим последуют

дипломатические представительства США, Англии, Франции и другие, то вопрос о

переезде нашей миссии следует обсудить особо, используя наш переезд в качестве

одной из мер давления на израильское правительство…»

Александр Никитич Абрамов был после войны посланником в Финляндии, послом в

Швеции, в пятьдесят втором году его командировали в Израиль советником.