АНТИФАШИСТСКИЙ КОМИТЕТ ЗАКРЫТ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 

Двадцатого ноября сорок восьмого года Сталин подписал секретное решение бюро Совета

министров — «Еврейский антифашистский комитет немедля распустить, органы печати этого

комитета закрыть, дела комитета забрать, пока никого не арестовывать».

На следующий день сотрудники министерства государственной безопасности провели

обыск в помещениях комитета, забрали всю документацию, здание опечатали.

Десятого декабря временный поверенный в делах Израиля в Советском Союзе Мордехай

Намир телеграфировал директору восточноевропейского департамента МИД Израиля Ш.

Фридману:

«Вывеска Еврейского антифашистского комитета снята. Считаем, что

организация закрыта».

Однако и после этого министр иностранных дел Шерток имел возможность долго

беседовать с Вышинским и Царапкиным и доказывать им важность еврейской иммиграции в

Израиль.

Вышинский, разумеется, не согласился с этой точкой зрения, но был вполне

доброжелателен, вникал в проблемы двусторонних отношений, обещал их обсуждать и решать.

Говорил о том, как Советскому Союзу и Израилю удалось совместными усилиями добиться

своего в Организации Объединенных Наций…

Судьба членов Еврейского антифашистского комитета оставалась неизвестной

израильским дипломатам, потому что ни об арестах, ни о суде ничего не писали.

Ликвидация комитета готовилась давно.

Еще двадцать шестого марта сорок восьмого года министр госбезопасности Виктор

Абакумов представил в ЦК записку:

«Министерством государственной безопасности СССР в результате проводимых

чекистских мероприятий устанавливается, что руководители Еврейского

антифашистского комитета, являясь активными националистами и ориентируясь на

американцев, по существу проводят антисоветскую националистическую работу.

Особенно заметно проамериканское влияние в работе Еврейского антифашистского

комитета стало сказываться после поездки руководителей комитета Михоэлса и

Фефера в Соединенные Штаты Америки, где они установили контакт с видными

еврейскими деятелями, часть из которых связана с американской разведкой…

Среди арестованных в последнее время еврейских националистов МГБ СССР

разоблачен ряд американских и английских шпионов, которые, будучи враждебно

настроены против советского строя, вели подрывную работу».

Приговор по делу Еврейского антифашистского комитета, созданного в сорок первом году

для борьбы с нацизмом, должен был показать, что все евреи — американские шпионы и

работают на заокеанских хозяев. Но процесс пришлось сделать закрытым, потому что

обвиняемые шпионами себя не признали.

Арестованных били смертным боем. Некоторые умирали прямо в тюрьме. Следствию

нужно было что-нибудь серьезное — подготовка покушения на Сталина, шпионаж, диверсии, а

эти люди, даже когда их били, ничего такого придумать не могли. Они играли в театре, писали

стихи, лечили больных.

Все подсудимые были евреями: актер Вениамин Зускин, академик Лина Штерн, писатели

Перец Маркиш, Лев Квитко, Семен Галкин, Давид Гофштейн, главный врач Боткинской

больницы Борис Шимелиович, бывший член ЦК ВКП(б) и заместитель министра иностранных

дел Соломон Лозовский… Это был этнический судебный процесс. Судили не за преступление,

а за происхождение. Несмотря на пытки и издевательства, эти далеко уже не молодые и не

очень здоровые люди явили образец силы духа и мужества.

Сидевшие на скамье подсудимых известные актеры, писатели, врачи не участвовали в

подготовке террористических актов против товарища Сталина, не занимались шпионажем и

предательством и даже не вели антисоветской пропаганды.

Председательствовавший на процессе генерал-лейтенант юстиции Чепцов уличал

подсудимых в желании писать на родном языке, издавать книги на идиш, иметь свой театр и

ставить в нем еврейские пьесы, сохранить школы с преподаванием на еврейском языке.

Генерал Чепцов упрекал одного из подсудимых:

— Зачем коммунисту, писателю, марксисту, передовому еврейскому интеллигенту

связываться с попами, раввинами, мракобесами, консультировать их о проповеди, о маце, о

молитвенниках, о кошерном мясе?

Власть требовала от евреев полной ассимиляции, как требуют ее сейчас от русских в

некоторых республиках бывшего Советского Союза. Малограмотный следователь, увидев, что

писатель Абрам Коган правит ошибки в тексте собственного допроса, избил его: знает, подлец,

русский язык, а пишет на еврейском! Забота о национальной культуре признавалась вредной и

антипатриотичной.

Но расстреливать за это генерал и его заседатели не хотели. Рискуя партбилетом,

карьерой, а может быть, и жизнью, генерал Чепцов попросил у ЦК разрешения вернуть дело на

доследование.

Но Маленков, к которому обратился генерал, не дал этого сделать:

— Вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками. Приговор по этому

делу апробирован народом, этим делом политбюро занималось три раза. Выполняйте решение

политбюро.

И верно. Процесс по делу Еврейского антифашистского комитета начался в Лефортово

восьмого мая пятьдесят второго года. А еще за месяц до этого, третьего апреля, новый министр

госбезопасности Семен Денисович Игнатьев в докладной записке Сталину предложил всех

обвиняемых по делу Еврейского антифашистского комитета расстрелять. Вождь согласился. Он

сделал снисхождение только академику Лине Штерн, биологу с мировым именем, приехавшей

из Швейцарии строить социализм. Ей дали десять лет. Остальных расстреляли…

Но это будет позже. А пока что одиннадцатого января сорок девятого года директор

восточноевропейского департамента министерства иностранных дел Израиля Ш. Фридман

беседовал с советником миссии СССР в Израиле М. И. Мухиным. Ершов простудился и сидел

дома.

«Мухин, — записал в отчете израильский дипломат, — с восхищением отозвался об

оперативных способностях, которые мы проявили в ходе последней боевой операции, спросил о

настроениях в наших кругах и том, намерены ли мы твердо держаться в нынешнем конфликте с

Великобританией».

Англичане увеличили свой гарнизон, расквартированный на египетской территории.

Седьмого января израильтяне сбили над египетскими позициями пять английских

истребителей, сочтя их египетскими.

Американцы предупредили израильтян, что Англия может вступить в войну с Израилем

на основании англо-египетского договора тридцать шестого года. В Москве были довольны, но

израильтянам было не до смеха. Они рассчитывали на поддержку Советского Союза, но

медовый месяц в отношениях между двумя странами уже закончился. Израильтяне этого не

понимали и продолжали ставить крайне неприятный для советских чиновников вопрос о вывозе

в Израиль родственников тех, кто уже обосновался в Палестине.

Двадцать первого января заведующий отделом стран Ближнего и Среднего Востока

Бакулин написал посланнику в Израиле Ершову:

«Как Вам известно, за последнее время в израильской прессе все чаще стали

появляться враждебные СССР статьи и сообщения, которые часто остаются без

какого-либо противовеса с нашей стороны…

Отдел считает, что издание бюллетеня от имени нашей миссии в Тель-Авиве

явится серьезным противодействием враждебной Советскому Союзу пропаганде и

будет знакомить общественность страны с действительным положением в СССР и со

взглядами советской общественности по вопросам международной жизни».

Антиизраильская пропаганда стала заметной и в советской печати.

Первого февраля директор восточноевропейского департамента МИД Израиля Ш.

Фридман беседовал с советским посланником Ершовым об изданной в издательстве «Правда»

брошюре об Израиле, статье в газете «Труд» и передачах московского радио. Все они были

написаны в недружественной манере.

Ершов, настроенный миролюбиво, предложил не обращать на них внимания, заметив, что

и в израильской прессе появляются недружественные по отношению к Советскому Союзу

статьи.

Фридман ответил, что это частные газеты, правительство Израиля ими не управляет, а в

Советском Союзе другая ситуация. Эти объяснения в Москве не принимали. Просто не верили,

что газеты могут выражать собственную точку зрения.

Седьмого февраля заместитель министра иностранных дел В. Зорин вызвал к себе в семь

вечера Голду Меир и «сделал устное заявление относительно незаконной деятельности миссии

государства Израиль, побуждающей советских граждан к выходу из советского гражданства, и

относительно рассылки информационного бюллетеня миссии общественным организациям и

отдельным советским гражданам».

Это был первый выговор такого рода, резко контрастировавший с прежними дружескими

отношениями. Сигнал поступил от чекистов из Совета по делам религиозных культов при

Совете министров, где обратили внимание на содержание посольского бюллетеня: там

помещались сообщения о переезде в Израиль евреев со всего мира.

«Министерство иностранных дел, — зачитал Зорин свою бумагу, — рассматривает эту

деятельность миссии как незаконную вербовку граждан Советского Союза и побуждение их к

выходу из советского гражданства. Ввиду этого предлагается, чтобы миссия и ее представители

прекратили указанную деятельность, противоречащую лояльному отношению к Советскому

Союзу.

Голда Меир, — писал Зорин в отчете, — была явно смущена… Поспешила ответить, что

со стороны миссии не было и не могло быть намерения совершать что-либо, что противоречит

законам СССР. Возможно, что со стороны миссии были ошибочные поступки, что можно

объяснить лишь неопытностью миссии в дипломатической практике».

Голда Меир рассказала Зорину, что в израильскую миссию обращались желающие уехать,

но им объясняли, что они должны получить разрешение советских властей, или же миссия

отправляла письма людям, чьи родственники живут в Израиле.

Зорин объяснил, что «миссия поступала неправильно, так как она не может направлять

письма непосредственно советским гражданам, минуя министерство иностранных дел».

Голда Меир обещала, что больше это не повторится. Она несколько растерянно спросила,

кому же можно посылать бюллетень, выпускаемый миссией? Первоначально его рассылали

общественным организациям, газетам, библиотекам, религиозным общинам и трем еврейским

колхозам.

Зорин ответил, что в Москве бюллетени миссий посылаются обычно дипломатическому

корпусу.

— Можно ли посылать бюллетень в библиотеки и редакции газет? — уточнила Голда

Меир.

Зорин ответил отрицательно.

Девятого февраля Голда Меир телеграфировала министру иностранных дел Шертоку:

«Тональность беседы была вежливой и холодной, содержание печатного

документа — очень резким. Мы фактически лишились последних возможностей. Это

означает, что полностью запрещено давать ответы на письма местных евреев.

Мы просили передать нам текст ноты, но Зорин ответил, что это не нота, а устное

заявление, поэтому текст не будет передан».

Тринадцатого февраля советский посол в Соединенных Штатах Александр Семенович

Панюшкин пригласил на обед израильского посла Эльяху Элата (Эпштейн тоже сменил

фамилию и стал Элатом).

Израильтянам едва ли было известно, что Панюшкин с тридцать восьмого года служил в

НКВД. После создания единого разведывательного аппарата — Комитета информации при

Совете министров СССР — Панюшкина назначили главным секретарем комитета, а в ноябре

сорок седьмого он уехал послом в Соединенные Штаты. По положению Панюшкин

одновременно он был резидентом внешней разведки в Вашингтоне.

Министр иностранных дел Израиля Шерток сообщал Голде Меир, что Панюшкин провел

с Элатом «неофициальную беседу о сведениях, появившихся в американской прессе о

возможности присоединения Израиля к плану Маршалла. Он сказал, что русские не собираются

требовать от нас, чтобы мы присоединились к их блоку, поскольку они знают, что подавляющее

большинство израильских граждан не являются коммунистами, и что они хотят, чтобы мы были

совершенно независимыми от иностранного влияния и господства.

Элат опроверг сведения о плане Маршалла и заявил, что мы твердо решили идти путем

независимости и искренне желаем поддерживать дружеские отношения с Советским

Союзом…»

На первых выборах, двадцать пятого января сорок девятого года, в Израиле левые

потерпели поражение. Компартия получила только четыре мандата. Поэтому коммунистов не

принимали всерьез. Прогноз государственного департамента Соединенных Штатов о том, что

власть в Израиле захватят коммунисты, не подтвердился.

Но американские дипломаты и разведчики, работавшие в Израиле, продолжали

докладывать о «возросшей красной опасности». Временный поверенный в делах Ричард Форд

отослал в Вашингтон докладную записку на четырнадцати страницах «Коммунизм в Израиле».

Самым впечатляющим был рассказ американского дипломата о посещении деревушки

возле границы с Трансиорданией, где он встретил троих израильтян, только что прибывших из

Советского Союза: «У всех троих были толстые шеи, плечи гориллы и низко опущенные

головы русских крестьян, которые, возможно, только вчера вышли из степей…

Само собой разумеется, что нам понадобится предпринять героические усилия, чтобы

остановить далеко зашедшее коммунистическое проникновение…»

На выборах МАПАМ, Объединенная рабочая партия, созданная в сорок восьмом году и

получавшая помощь от Советского Союза, завоевала девятнадцать мест в кнессете. Партия

объединяла людей левосоциалистических взглядов. Лидером МАПАМ избрали бывшего

начальника штаба Хаганы Моше Снэ (Клейнбаума), родившегося в России. Он же стал

генеральным секретарем Лиги дружественных связей с Советским Союзом.

Лига получала материальную помощь от Москвы. Моше Снэ иногда называют советским

агентом. Доктор медицины, он в тридцать девятом был призван в польскую армию. После

вступления Красной армии в войну с Польшей, попал в советский плен. Некоторые

иссследователи полагают, будто ради спасения своей жизни он согласился работать на

советскую разведку.

Но это же был тридцать девятый год! Допрашивавшие его следователи НКВД ничего не

знали о Палестине и знать не хотели. Зачем им было вербовать польских евреев? Если они

попадали в поле зрения госбезопасности, то оказывались за решеткой. Через советский плен,

скажем, прошел и будущий премьер-министр Израиля Менахем Бегин, человек крайне правых

убеждений. Как сиониста его осудили за антисоветскую деятельность и отправили в лагерь.

Появившиеся в Израиле советские дипломаты и разведчики пошли по легкому пути, они в

первую очередь наладили отношения с теми, кто симпатизировал Советскому Союзу.

Моше Снэ в роли лидера партии и в самом деле часто встречался с советскими

дипломатами и разведчиками, щедро делился с ним известной ему информацией. Но к секретам

он допущен не был. Бен-Гурион не любил радикальных социалистов и поручил контрразведке

присматривать за ними.

Моше Снэ был, говоря языком советских разведчиков, классическим «агентом влияния».

В пятьдесят третьем году он присоединился к компартии Израиля. Его сын, Эфраим, стал

крупным военным медиком, заместителем министра обороны, министром здравоохранения.

Если бы его отца подозревали в шпионаже, едва ли бы ему удалось стать генералом и сделать

политическую карьеру.

Конечно, среди молодых сионистов было немало людей социалистических убеждений.

Они восхищались Советским Союзом.

В середине тридцатых в Палестине побывал знаменитый русский певец Александр

Николаевич Вертинский.

«Тель-Авив, — писал он, — маленький, скромный, довольно чистенький провинциальный

городок, построенный руками пионеров, наехавших сюда со всех концов света. В большинстве

это люди интеллигентных профессий — врачи, адвокаты, архитекторы, студенты. Увлеченные

идеей иметь свое собственное отечество, они, приехав в страну, горячо взялись за работу. Не

покладая рук, строили дороги, дома, возделывали землю, все создавали сами, не брезгуя

никакой черной работой.

В Палестине говорят или на древнееврейском или на русском языке. Древнееврейский

язык очень красив. Когда слышишь его, чувствуешь всю пламенность, всю горячность этой

тысячелетней расы».

В Иерусалиме один из поклонников Вертинского показал христианские святыни, потом

пригласил домой.

«Каково же было мое изумление, — вспоминал Вертинский, — когда, войдя, я увидел на

стене его кабинета… огромный портрет Сталина! После всего того настроения, которое создает

блуждание по пещерам и алтарям, после мистической полутьмы, запаха ладана, треска свечей и

мерцания лампад — вдруг портрет Сталина.

«Так вот куда проникло влияние этого человека! — думал я. — В колыбель старого

мира!»

Я был настолько поражен этим, что долго стоял с разинутым ртом, глядя на портрет».

После войны многие сионисты испытывали естественное чувство благодарности к

Красной армии, сокрушившей нацизм. Они провозглашали здравицы Сталину и долго не

хотели задумываться над тем, что происходило в Советском Союзе в сталинские годы.

Руководители партии МАПАМ утратили любовь к Сталину лишь после того, как в

Чехословакии посадили на скамью подсудимых члена партии Мордехая Орэна как «сиониста и

шпиона». Хотя преданность Советскому Союзу среди членов партии была велика. Один из

руководителей МАПАМ Яков-Арье Хазан, который родился в Брест-Литовске, говорил в

пятьдесят первом году:

«Сионизм смог осуществить свою цель только благодаря революции».

Даже во время «дела врачей», которое потрясло Израиль, депутат кнессета Хазан

продолжал твердить: «Этот процесс нас не интересует. Он не может изменить нашу позицию по

отношению к социалистическим странам.

Только через год после смерти Сталина руководители партии твердо заявили: «Мы

больше не зависим от Советского Союза».

Но генеральный секретарь партии Меир Яари все равно пытался совместить сионизм с

ленинизмом. В юности он был поклонником Льва Толстого и Аарона Давида Гордона, который

считал физический труд и возвращение к природе необходимыми условиями возрождения

евреев в Палестине. Яари в Первую мировую служил в австро-венгерской армии, в двадцатом

эмигрировал в Палестину и работал в кибуце, проповедуя библейский социализм.

Отношение к Советскому Союзу как ко второй родине сохранялось до шестидневной

войны, когда лидеры партии осознали, что Египет намерен уничтожить еврейское государство

советским оружием…

В январе сорок девятого Трумэн решил, наконец, избавиться от надоевшего ему министра

обороны Форрестола. Президент предложил ему поработать еще пару месяцев и написать

прошение об отставке, но все знали: бедного Джеймса уволили. Двадцать восьмого марта

уходящий в отставку министр в последний раз приехал в Белый дом. Трумэн вручил ему медаль

и поблагодарил за службу.

Форрестол стал рассказывать всем знакомым, что из министерства обороны его выжили

сионисты. Изумленный Трумэн попросил аккуратно выяснить, что происходит с министром.

Президенту доложили, что Форрестол страдает психическим расстройством и предрасположен

к суициду.

В свой последний рабочий день Форрестол несколько часов просидел за столом, пока

помощник не отвез его домой и не позвонил одному из близких друзей бывшего министра. Тот

спешно приехал. Министр стал жаловаться, что коммунисты, евреи и люди из Белого дома

объединились и совместными силами избавились от него. Немедленно заказали самолет и

отправили Форрестола во Флориду, надеясь, что мягкий климат благоприятно подействует на

него, но улучшения не произошло.

Прогуливаясь по берегу, он вдруг озабоченно сказал сопровождавшим его приятелям,

указывая на зонтики, под которыми отдыхающие укрывались от солнца: «Нам не следует

говорить здесь. Это подслушивающие устройства. Она знают все, что мы говорим.

Стало ясно, что он тяжело болен.

В апреле сорок девятого его поместили в военно-морской госпиталь в Бетесде, где лечат

высокопоставленных чиновников. Он кричал, что его преследуют евреи и коммунисты. Рано

утром двадцать второго мая он покончил с собой. Его по недосмотру оставили одного, и он

выпрыгнул с шестнадцатого этажа.

Если в правительстве Соединенных Штатах одним борцом против сионизма стало

меньше, то в Советском Союзе их полку прибавилось.