УМАНСКИЙ, ЛИТВИНОВ И ГРОМЫКО

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 

К концу войны стала ясна мощь Соединенных Штатов, долгое время воздерживавшихся

от активного участия в международных делах. Вашингтон и Нью-Йорк становились центрами

мировой дипломатии.

Сразу после нападения нацистской Германии на Советский Союз, семнадцатого июля

сорок первого года, член правления Еврейского агентства для Палестины Э. Нойман и

заведующий отделом международных отношений Всемирного еврейского конгресса раввин М.

Перцвейг побывали у советского посла в Соединенных Штатах Константина Александровича

Уманского.

Уманский был ярким и необычным человеком. Много лет он работал корреспондентом

ТАСС в Европе, а потом руководил отделом печати в наркомате иностранных дел. Он иногда

переводил беседы Сталина с иностранными гостями, понравился вождю и получил его

фотографию с надписью «Уманскому. Сталин». Такая награда была поважнее любого ордена. В

тридцать шестом году Константина Уманского отправили в Америку полпредом.

Он очень любезно и с интересом встретил представителей сионистского движения.

«Первым был вопрос о разрешении некоторым евреям выехать из России в Палестину или

в другие страны, — описывали гости беседу с советским послом. — Мы предложили начать с

обсуждения возможности выезда для тех евреев, которые приехали в Россию из мест,

находящихся к западу от рубежа, который г-н Уманский назвал „линией Керзона“.

Линия Керзона — это линия восточной границы Польши, утвержденная государствами

Антанты в девятнадцатом году. Иначе говоря, руководители Всемирного еврейского конгресса

по-прежнему просили отпустить в Палестину польских евреев, среди которых было много

сионистов.

«Г-н Уманский предложил, чтобы мы сначала представили список имен, который

он будет рад передать своему правительству… В конце беседы, которая продолжалась

почти час, г-н Уманский заметил, что будущее Палестины определится на

предстоящей мирной конференции, на которой Советская Россия будет

присутствовать и иметь право голоса. На это я ответил, что мы, конечно, были бы

рады иметь на мирной конференции как можно больше друзей…»

Уманский, доброжелательно встретивший руководителей Всемирного еврейского

конгресса, вскоре вернулся в Москву. Сталин и Молотов в нем разочаровались. Его утвердили

членом коллегии наркомата иностранных дел, а в сорок третьем отправили послом в Мексику,

что считалось второстепенным назначением.

В январе сорок пятого самолет, в котором он летел в Коста-Рику, потерпел аварию.

Уманский с женой погибли. А за полтора года до этого столь же трагически ушла из жизни его

дочь Нина — ее застрелил влюбленный в нее (и не желавший разлуки) сын наркома

авиационной промышленности Алексея Ивановича Шахурина и застрелился сам…

Вместо Уманского послом в Америке стал бывший нарком иностранных дел М.М.

Литвинов, отправленный в отставку в мае тридцать девятого, когда Сталин взял курс на

сближение с нацистской Германией.

Обычно после увольнения следовал арест. Литвинов ждал, что и его заберут. Но Сталин

не разрешил тронуть Максима Максимовича — одна из странностей, которую трудно

объяснить. Считается, что Сталин не хотел этого делать, чтобы не усиливать отрицательного

отношения к Советскому Союзу, потому что Литвинов был известен в мире и авторитетен.

Вряд ли это реальное объяснение. Исчезали куда более авторитетные политики. Видимо,

все-таки было что-то личное в отношении Сталина к Литвинову.

Два с лишним года Литвинов оставался не у дел. Никто ему не звонил, никто, кроме

самых близких друзей, не приходил. Может быть, иногда его и охватывало отчаяние, но

бывший нарком, человек с характером, держал себя в руках.

Когда Гитлер напал на Советский Союз, Литвинов вновь понадобился. Для всего мира он

был символом антифашистской политики. Его стали приглашать в Кремль на встречи с

иностранными дипломатами. Ему поручили выступать по радио, писать для английской и

американской печати.

Девятого ноября сорок первого Максима Максимовича неожиданно назначили

заместителем наркома и одновременно послом в Соединенных Штатах. Перед отъездом в

Вашингтон Литвинова принял Сталин и сказал, что главное — заставить Америку помогать

Советскому Союзу и вступить в войну.

«Когда наши дела стали катастрофически плохи и Сталин хватался за любую соломинку,

он отправил Литвинова в Вашингтон, — вспоминал Анастас Иванович Микоян». Литвинов

использовал симпатии к нему Рузвельта и других американских деятелей и, можно сказать, спас

нас в тот тяжелейший момент, добившись распространения на Советский Союз закона о

ленд-лизе и займа в миллиард долларов.

Максим Литвинов писал Молотову из Вашингтона, что Советскому Союзу следует

установить близкие отношения с президентом Рузвельтом, который расположен к тесному

сотрудничеству с Советским Союзом. Совет посла игнорировали.

Литвинов был, видимо, последним человеком на этом посту, который был достаточно

по-мужски смел, чтобы высказывать начальству свои взгляды в лицо, даже понимая, что его

ждет наказание.

В начале сорок третьего Литвинов говорил с обидой знакомому американскому

журналисту: «Я больше не могу быть мальчиком на побегушках. Любой сотрудник в моем

посольстве может выполнять ту работу, которая поручена мне. Мне приходится только

подчиняться приказам. Это невыносимо. Я возвращаюсь домой».

Литвинов почти откровенно выражал несогласие с линией Молотова, и иностранные

дипломаты это знали.

В начале апреля сорок третьего Литвинова отозвали в Москву. Прощаясь с ним, президент

Рузвельт прямо спросил:

— Вы не вернетесь?

Максим Максимович сам не знал ответа на этот вопрос.

Несколько месяцев Литвинов числился послом, но понял, что в Вашингтон уже не

вернется. В конце лета послом назначили Громыко. Литвинов сохранил пост заместителя

наркома, но он был совершенно безвластен, даже не имел определенного круга обязанностей.

Послом в Соединенных Штатах стал человек, которому суждено было сыграть

историческую роль в создании еврейского государства.

Андрей Андреевич Громыко, появившийся на свет в белорусской деревне Старые

Громыки, начинал старшим научным сотрудником в Институте экономики Академии наук и

преподавал политэкономию в Московском институте инженеров коммунального строительства.

В тридцать девятом году его вызвали в комиссию ЦК, которая набирала кадры для

наркомата иностранных дел. Вакансий образовалось много. Прежних сотрудников,

литвиновские кадры, или посадили, или уволили.

Комиссией руководили новый нарком Вячеслав Михайлович Молотов и секретарь ЦК по

кадрам Георгий Максимилианович Маленков. Им понравилось, что Громыко — партийный

человек, из провинции, а читает по-английски. Знание иностранного языка была редкостью.

Громыко взяли. А он еще сопротивлялся, не хотел идти в наркомат иностранных дел…

В наркомате его оформили ответственным референтом — это примерно соответствует

нынешнему рангу советника. Но уже через несколько дней поставили заведовать американским

отделом. Высокое назначение его нисколько не смутило. Отдел США не был ведущим, как

сейчас, главными считались европейские подразделения. Тем не менее Громыко несказанно

повезло. Репрессии расчистили ему стартовую площадку.

Через несколько месяцев Андрея Андреевича вызвали к Сталину, что было

фантастической редкостью. Даже среди полпредов лишь немногие имели счастье лицезреть

генерального секретаря. В кабинете вождя присутствовал Молотов. Он, собственно, и устроил

эти смотрины — показывал Сталину понравившегося ему новичка.

— Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в наше полпредство в

Америке в качестве советника, — сказал Сталин. — В каких вы отношениях с английским

языком?

— Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, — доложил будущий министр, —

хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная

практика.

Вождь дал ему ценный совет:

— Когда приедете в Америку, почему бы вам временами не захаживать в американские

церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на

английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром русские революционеры, находясь за

рубежом, прибегали к такому методу совершенствования знаний иностранного языка.

В октябре тридцать девятого года Громыко отправился в Вашингтон, где старательно

изучал не только английский язык, но и историю, экономику и политику Соединенных Штатов.

Андрей Андреевич не терял времени даром и не позволял себе наслаждаться заграничной

жизнью. Это помогло ему стать выдающимся дипломатом и сделать блистательную карьеру.

Конечно, к этому следует добавить его особое везение.

Много позже Молотов рассказывал:

«Я Громыко поставил — очень молодой и неопытный дипломат, но честный. Мы

знали, что этот не подведет…

Новому послу в Соединенных Штатах исполнилось всего тридцать четыре года. Это был

выросший в глубокой провинции человек, преподаватель марксизма-ленинизма, то есть

догматик и начетчик по профессии. Что-то из этих догм засело в нем навсегда, что-то он сумел

преодолеть. Все-таки Андрей Андреевич попал в Америку сравнительно молодым, много читал,

старательно занимался самообразованием.

Двадцать третьего сентября сорок третьего года представитель Еврейского агентства для

Палестины в Вашингтоне Наум Гольдман пришел в посольство познакомится с новым послом.

— Советское правительство, — в обтекаемых дипломатических выражениях выразился

Андрей Андреевич, — будет проявлять интерес к этим вопросам, и я буду очень рад вас видеть

в любое время, когда у вас будет информация для меня.

Из беседы с Громыко Гольдман вынес такое впечатление: «Новый посол — моложавый,

спокойный человек, очень осторожный, но симпатичный».

В сорок четвертом году Андрей Андреевич возглавил советскую делегацию в

Думбартон-Оксе, где создавалась Организация Объединенных Наций. На конференции в

Сан-Франциско в июне сорок пятого от имени Советского Союза он подписал Устав ООН. Этот

символический акт навеки закрепил за ним место в истории дипломатии.

После создания Организации Объединенных Наций арабские страны тоже стали

проявлять интерес к позиции Советского Союза в ближневосточных делах.

Одиннадцатого октября сорок четвертого года второй секретарь советской миссии в

Египте Абдрахман Фисляхович Султанов отправил в Москву запись беседы с делегатом от

палестинских арабов на конференции по созыву Панарабского конгресса Мусой аль-Алями.

Выпускник Института востоковедения Абдрахман Султанов в начале тридцатых работал в

полпредстве в Саудовской Аравии, потом работал в Научно-исследовательском институте

национально-колониальных проблем и Музее народов СССР. Во время войны его вновь взяли в

наркомат иностранных дел.

Муса аль-Алями сказал советскому дипломату: «Палестинские арабы возлагают большие

надежды на позицию Советского Союза в палестинском вопросе на мирной конференции. Нам

хорошо известно, что Советский Союз не является заинтересованной стороной в этом вопросе,

не имеет империалистических целей в арабских странах и отрицательно относится к

сионистскому движению».

Арабский посланец, разумеется, не мог знать настроения Москвы, где заняли

антиарабские и просионистские позиции. Это реализовывалось в практической работе

дипломатов.

Двадцать пятого ноября сорок четвертого года новый заведующий Ближневосточным

отделом НКИД Иван Васильевич Самыловский и посланник в Египте Алексей Дмитриевич

Щиборин составили для заместителя наркома Деканозова записку: «О нашем отношении к

панарабской федерации и созданию еврейского государства в Палестине».

Они отрицательно оценили планы арабов: «Стремления арабов к объединению и

созданию единой панарабской федерации подогреваются и поддерживаются англичанами в той

мере, поскольку это отвечает их планам укрепления своего влияния на Ближнем Востоке и

создания барьера против возможного проникновения туда влияния Советского Союза».

Дипломаты предлагали не поддерживать эти стремления, но и против публично не

выступать. Высказываться в пользу создания еврейского государства дипломаты тоже не

рекомендовали, чтобы столь откровенно не провоцировать негативную реакцию арабских

стран.

Задачи советской дипломатии в регионе руководители отдела рекомендовали ограничить

чисто техническими аспектами:

«Главное наше внимание в Палестине должно быть сосредоточено на вопросе о

возвращении нам всего имущества — бывшего русского правительства, Духовной

миссии и Палестинского общества».