Актуальность и динамика изучаемых идентичностей

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 

Оба вида идентичностей, которые мы рассматриваем, в человечес*

ком восприятии вписываются в другие множественные идентичности

и на уровне личности в большинстве случаев в более*менее спокойной

социально*политической обстановке не являются доминирующими.

Если мы специально не ориентируем наших респондентов на об*

суждение этнической или общегосударственной идентичности, то

они не часто актуализируют их.

Выяснение значимости этих идентичностей осуществлялось с по*

мощью известного в социологии и психологии теста Куна*Макпарт*

ленда. Респондента просили 5 раз ответить на вопрос «Кто я?» По

устной инструкции интервьюер просил назвать наиболее важные

для респондента характеристики.

Доминируют у всех национальностей базовые категории (к ним на*

ми отнесены самоопределения типа: человек, семейные – ролевые,

гендерные). Они составляют от 50 до 70 % всех самоидентификаций.

Как правило, этнические категории составляли в наборе всех са*

моопределений в 1994 г. (когда воспоминания о национальных дви*

жениях, конфликтах были еще очень остры) не более чем 6–14 %.

Конечно, они были актуализированы в ситуациях конфликтов, осо*

бенно насильственных.

Государственная идентичность в групповых идентификационных

матрицах по тесту Куна*Макпартленда тоже не занимала большого

места.

Этнические самоопределения респонденты давали себе чаще,

чем называли себя россиянами или гражданами локального сообще*

ства. Наиболее выраженной этническая идентичность в условиях эт*

нических конфликтов была у осетин и русских из Северной Осетии*

Алании. Но надо сказать, что эта ситуация обостряла и республика*

нское, и российское самосознание. По результатам опросов, было

очевидным, что для осетин и русских, причем для последних даже в

большей степени, принадлежность к республике и России была нам*

ного значимее, чем для жителей других регионов.

Казалось бы, в Татарстане и Саха (Якутии) начало 90*х гг. было

временем прямых последствий провозглашения суверенитетов, при*

нятия конституций, в Татарстане – проведения референдума и эт*

нополитического конфликта с Москвой. Солидаризация в республи*

ке, а для русских актуальность российской общности, могли бы су*

щественно повыситься. Но на уровне личностной самоидентифика*

ции это сильно не сказывалось.

Пока мы сопоставляли актуальность этнической и общероссийс*

кой идентичности в сравнении с другими. Но важно представить, как

менялись ориентации и солидарности – внутриэтническая, республи*

канская, российская. В опросах 1999 и 2002 гг. респондентам – рус*

ским, татарам, якутам – задавали вопрос в формулировке: «Встречая

в жизни разных людей, с одними мы легко находим общий язык, пони*

маем их, иные же, хоть и живут рядом, остаются всегда чужими. Если

говорить о Вас, то как часто Вы ощущаете близость, единство с пере*

численными ниже людьми, о ком Вы могли бы сказать: “Это – мы”?».

Далее шло перечисление: «часто», «иногда», «никогда», «не знаю».

Прежде всего, обращают на себя внимание изменения, проис*

шедшие с конца 90*х гг. до 2002 г. Интенсивность всех трех солидар*

ностей возросла в каждой этнической группе. В Татарстане, напри*

мер, доля русских, которые часто ощущали общность с гражданами

России, увеличилась более чем в два раза, у татар – почти в два раза.

При этом и интенсивность этнической идентичности у тех и других

тоже выросла почти вдвое.

Российская идентичность растет и интенсифицируется, но при

этом этническая остается более значимой. Обращает на себя внима*

ние и отличающаяся значимость российской и локальной идентич*

ности в разных регионах страны. У русских в Саха (Якутии) российс*

кая идентичность опережала республиканскую (71 % против 60 % в

1999 г.), а в Татарстане – российская несколько уступала республи*

канской (на 6–10 пунктов в 1999, 2002 гг.).

Этническая идентичность более выражена, чем российская, ак*

туальна и интенсивна. Еще в 90*е гг. исследования показывали, что

этничность уступает поколенческой, профессиональной идентифи*

кации по интенсивности. В 2002 г. она и у русских, и других нацио*

нальностей – в нашем случае у татар, якутов – конкурировала с

ними практически на равных. Можно говорить о чувстве этничес5

кой солидарности. Подтверждением этому был выбор респондента*

ми ответа «Современному человеку необходимо ощущать себя

частью своего народа». На рубеже веков его сделали более 60 % та*

тар, около 80 % якутов, примерно половина русских как в республи*

ках, так и в Оренбургской области.

Ранее приходилось отмечать, что в условиях, когда бывшие граж*

дане СССР потеряли свою прежнюю государственную идентич*

ность, веру в правильность своего исторического выбора и реаль*

ность многих достижений, когда значительная часть населения меня*

ла свой привычный социальный статус, этническая солидарность да*

вала некоторую психологическую поддержку.

В поликультурной среде этническая идентичность приобретает

особую чувствительность и к самооценке, и к оценке себя другими.

Это отражается в декларациях властных элит, в дискурсе СМИ, в

текстах учебников и художественной литературы. Все, кто изучает

этничность, легко могут привести множество примеров подобных

реакций. Чувство достоинства – неизменный спутник и один из

важных работающих элементов в этнической идентичности. Среди

факторов, которые «очень важны» для ощущения «равенства или не*

равенства», русские, башкиры, татары, якуты на втором месте после

«равенства перед законом», «возможности получить образование»

или наравне с последним называли «уважение достоинства моего на*

рода». Оно оказывалось даже важнее «возможности получить рабо*

ту независимо от национальности» или «приобрести собственность».

Более 60 % респондентов называли это условие «очень важным» для

них, чтобы чувствовать свое равенство в обществе.

В этом этнорегиональном самочувствии есть представление о

несправедливости распределения благ для человека по параметру

Центр – периферия. Не случайно в условиях рецентрализации по

реформам В.В. Путина, 60 % татар и 31 % русских в Татарстане выс*

казывались за то, чтобы землей и природными ресурсами распоря*

жалась республика или они были бы в совместном распоряжении с

федеральным Центром. При том, что практически 80 % татар и 85 %

русских считали, что для Татарстана лучше развиваться в составе

России, 69 % татар и 74 % русских полагали, что республики могут

иметь право на выход или это зависит от обстоятельств. Последнее,

скорее всего, и говорит о психологической потребности в свободном

выборе общероссийского единства.

Насколько значима эта группа людей, про которых можно ска*

зать, что у нее актуализированная этническая идентичность?

В целом этническая солидаризация типа «мы – татары», «мы –

русские» распространена широко и характерна практически для 90

% респондентов во всех этнических группах. Но доля тех, кто часто

себя этнически идентифицирует, кто выбирал ответ «я никогда не

забываю, что я – якут (татарин, осетин, русский человек)», больше

среди сельских жителей, среди специалистов среднего звена, среди

тех, кого можно отнести к низшему слою «среднего класса», кто от*

носил себя к низшему классу. Это чаще немолодые люди. Среди саха

в группе до 40 лет таких людей 34 %, а среди более старших возрастов

– 50 %, у татар соответственно – 52 и 58 %.

Среди специалистов высшей квалификации у татар, якутов, рус*

ских так себя идентифицируют 39–44 %, а среди специалистов сред*

ней и низшей квалификации, работников физического труда –

52–70 %. Те же тенденции у русских и татар в Оренбуржье.

Как известно, среди ученых – сторонников механистического ва*

рианта теории модернизации этничность рассматривалась как уходя*

щее явление, пережиток традиционного общества, которое должно ис*

чезать в процессе модернизации обществ14. И даже после взрыва этнич*

ности, расширения и обострения этнической вражды и насилия в

1960–1970*е гг. и затем в 1980–1990*е гг. при конфликтах уже в услови*

ях глобализации в Европе, США и Канаде, в Азии и Африке все еще ос*

тается представление об этничности как анахронизме в наше время15.

Но даже те, кто считает актуальную этничность рудиментом,

должны представлять, что это феномен живой и довольно широко

распространенный. В самом неблагоприятном варианте акцентиро*

ванная этническая идентичность выражается в готовности к любым

средствам действия во имя своей национальности. В нашем опросном

листе респондентам предлагалось согласиться или не согласиться с

высказыванием «любые средства хороши для защиты интересов сво*

его народа». По данным на 1997 г., так считало не менее четверти оп*

рошенных (25 % татар, 29 % осетин, 34 % саха, 23–29 % русских в рес*

публиках). В 2000*е гг. такая гиперидентичность не уменьшилась, а

среди русских она увеличилась. Чаще всего она тоже была характер*

на для менее благополучного, в чем*то обездоленного населения. Ле*

чить социальные беды – одно из направлений снятия не только соци*

альной, но и этнической напряженности и гипертрофии этничности.

Но это средство тоже не для всех. Ведь и в более благополучной,

образованной среде, в группах мобильного населения, адаптировав*

шегося к новой жизни, от 30 до 50 % – люди с актуализированной эт*

нической идентичностью. Именно в их среде категоризируется этни*

ческая идентичность.

Категоризация этнической идентичности

на повседневном и идеологическом уровне

Категоризация идентичности осуществляется на уровне повсед*

невного восприятия и на идеологическом уровне.

14 Smelzer N.J. Mechanisms of change and adjustment to change // Hoselitz B.F.,

Moore W.E. (eds.). Industrialization and Society. The Hague: UNESCO, 1963.

15 См. об этом подробнее: Лебедева М.М., Юрченко В.М. Политическая конфликто*

логия. Краснодар, 2000; Аклаев А.Р. Этнополитическая конфликтология. Анализ и ме*

неджмент. М., 2005.

Обыденное повседневное восприятие этнической идентичности

изучалось нами через анализ ответов респондентов на вопрос «Что

роднит Вас с людьми Вашей национальности?» После предваритель*

ного пилотажа нами было внесено в опросный лист несколько наибо*

лее значимых описаний: «язык», «культура/обычаи», «природа», «чер*

ты характера, психология», «религия», «историческое прошлое», «об*

щая государственность», «внешний облик».

У русских первые четыре места из восьми вариантов описаний

занимали язык, культура, природа, историческое прошлое. Первые

три символа являются этнообъединяющими и у народов, дающих

название республикам. На четвертое место у якутов в 1994 г. пос*

тавлены черты характера, в 1999 г. с культурой конкурировал приз*

нак – «родная земля, природа», у тувинов (1994 г.) – внешность, у

татар – родная земля, природа. Общность исторической судьбы

большую значимость имела в Северной Осетии*Алании, для осетин

и русских (49 % против примерно 30 % выборов в других республи*

ках). Сказывалось приграничное расположение республики в усло*

виях попытки сецессии в соседней Чечне и борьбы за объединение

с южными осетинами.

В Татарстане определяющих себя по религиозности – 30 % у та*

тар, 28 % у русских, в Саха (Якутии) – 7 % у якутов и 10 % русских. В

этнокатегоризации в той или иной мере отражается реальность.

Методологически важно развести представления (по Москови*

чи) и идеологию. На примере этнокатегоризации видно, что далеко

не все задаваемые в идеологии постулаты глубоко осваиваются

людьми. Вспомним, как часто в литературе говорится о государ*

ственности русских, а по государству идентифицируют себя среди

них не более 20–25 %.

На идеологическом уровне в декларировании ценностей этни*

ческой идентичности истории государственности всегда отводится

важное место. Татарские идеологи, обращаясь к истории золотоор*

дынского периода, «увеличивают вес» исторических обоснований

значимости своего народа. В идеологическом обосновании этнич*

ности саха заметное место уделялось историческому прошлому

(жизнь до прихода русских, попытки складывания государствен*

ности, поиски археологических памятников, обосновывающих ав*

тохтонность саха).

Самое весомое обоснование этнической идентичности, конечно

же, дается через значимость языка для культуры народа, отсюда шли

требования государственного языка, без которого невозможно раз*

вивать высокую (по Геллнеру) культуру.

В идеологическом дискурсе о татарской идентичности много

внимания уделялось воспоминаниям о распространении образо*

вания у татар через медресе, ценности образования в представле*

нии народа. В последние годы в связи с обоснованием введения

латинской графики задавалась идея значимости образования на

ней для более интенсивного вхождения в мировое информацион*

ное поле. Практически у всех народов выражалась обеспокоен*

ность потерей языка, культуры. Борьба с манкуртизмом выплес*

кивалась на страницы литературы, в прессу (об этом писали Л. Са*

гитова, У. Винокурова и др.). Особенностью идеологического дис*

курса вокруг якутской идентичности была концентрация тревог

за потерю своей особой природы, ресурсов и декларирование

«природной толерантности», связанной с суровой природой. (О

толерантности якутские идеологи заговорили раньше идеологи*

ческой кампании в связи с объявлением ООН 1995 г. – годом то*

лерантности.)

В Северной Осетии в идеологическом дискурсе помимо общих

для всех других народов идей защиты языка, культуры, как уже гово*

рилось, особое значение придавалось истории в связи с обосновани*

ями территориальных границ и воссоединения северных и южных

территорий Осетии. Акцентация исторического прошлого заверши*

лась изменением названия республики, которая теперь именуется

Северной Осетией*Аланией.

Идеологическое поле для русской идентичности в республиках

складывалось под влиянием как идеологем, формулируемых за пре*

делами республик, так и ассоциированных с тем, что говорилось, пи*

салось идеологами титульных национальностей. Не случайно анализ

категоризаций обыденного сознания русских показывает высокое

созвучие в выборе ими характеристик своей идентичности с теми на*

родами, в среде которых они живут.

Идеологический накал в обосновании русской идентичности в

республиках, конечно, меньше. Русские чаще живут идеями, транс*

лируемыми из Москвы, а в самих республиках той информацией, ко*

торая поступает из местных газет оппозиционной направленности

по отношению и к центральной, и местной власти.

Идеи же, которые транслировались из Москвы, были, как известно,

самой различной направленности. Если в конце 80*х и начале 90*х гг.

доминировали идеологемы ущерба от сталинизма (так же как и у дру*

гих народов), дефектов советского периода, поиска ответственных за

судьбу русского народа, идеи самоориентации, то к концу 90*х гг. и в

начале XXI в. набор идеологем заметно расширился.

Идеологию русского самосознания, конечно, нельзя сводить к

русскому радикальному национализму – идеям, декларируемым

РНЕ, национал*большевистской партией Э. Лимонова. Нам приходи*

лось писать о центристских направлениях в том же «Нашем совре*

меннике». И совершенно правы О.Д. Волкогонова и И.В. Татаренко в

том, что в последние годы умеренная версия русского национализма

стала заметно проявляться при обсуждении проблем русских, остав*

шихся за пределами страны, возможности приема мигрантов, сокра*

щения армии, реституции культурных ценностей, она «неявно при*

сутствует в антизападничестве», «кавказофобии».

Стремясь противостоять идеологии этнического национализма,

исследователи обращаются к идее Л. Гринфельд противопоставить

этническому национализму гражданскую нацию и гражданский на*

ционализм, в котором приоритет прав остается за личностью, а не за

нацией. Но все же и гражданская нация, нация в значении государ*

ственной общности тоже имеет свои идеалы, ценности, объединяю*

щие мифологемы, и питаются они прежде всего историей, традиция*

ми, культурой доминирующего народа. Поэтому можно согласиться

с Э. Смитом в том, что, различая выделенные два типа национализма,

не стоит забывать: это всего лишь два идеальных типа и «каждый на*

ционализм содержит гражданские и этнические элементы в разной

степени и в разной форме».

Так же относительно разделимо этническое и общегосударствен*

ное самосознание. Но в условиях кардинальных трансформаций, ко*

торые переживали русские и все другие народы России, амплитуда

разделенности возросла и в какой*то период, в начале 90*х гг., приоб*

рела кризисное состояние.

Категоризация общероссийской государственной идентичности:

идеологический и социально,психологический уровень

В том, что российская государственная идентичность должна ут*

верждаться, согласны специалисты разных научных школ и направ*

лений. И даже зарубежные кремленологи считают «важным для Рос*

сии определенное восстановление национальной идентичности

вдоль культурных линий, вдоль исторических линий». И пока это

восстановление не заходит слишком далеко, не становится нацизмом

или фашизмом, или до тех пор, пока оно не превращается в идеоло*

гию, которая лишает некоторых членов российского общества пол*

ноправного участия, – все в порядке, – считает Кайт Блэкер, дирек*

тор Института международных исследований Стенфордского уни*

верситета, ведущий специалист Белого дома по России и СНГ в Ад*

министрации Б. Клинтона16.

Специалисты расходятся в стратегии и способах ее формирова*

ния. Это предмет специального историографического анализа. Час*

тично он осуществлен мной в книгах «Демократизация и образы на*

ционализма в Российской Федерации 80*х годов» (1996) и ”Ethnic

Conflict in the Post*Soviet World” (1996).

Судя по материалам опросов, накануне XXI в. на личностном

уровне россиянами себя определял не совсем узкий круг людей –

60–70 % русских в республиках и областях (Оренбуржье, Магаданс*

кая область), более 50–60 % татар, якутов и башкир идентифициро*

вали себя как россияне.

В условиях, когда бывшие советские граждане потеряли свое

прежнее Отечество, и нашей стране чуть более 10 лет, это не выгля*

дит трагично.

Россия – это страна, которую никто не хотел. Авторы трансфор*

мации Союза полагали, что будет СНГ. И даже зарубежные лидеры

побаивались раскола страны из*за непредсказуемости последствий,

неуправляемости территорий со стратегическим оружием. У меня ос*

талось сильное впечатление от образа России, о котором говорил про*

фессор Мичиганского университета (США) Рональд Суни. На рубеже

веков он сказал: «Россия – это для меня пока не страна, а мечта».

И все же у большинства населения в стране российская идентич*

ность уже есть (об этом говорят и данные, приведенные в статье Е.Н.

Даниловой в этой книге). Россиянами увереннее себя идентифици*

руют люди в молодом и среднем возрасте. Это понятно: люди стар*

шего поколения еще нередко идентифицируют себя с гражданами

СССР. С тем периодом у них связана молодость, многие тоскуют по

стабильности, привычной в прошлом жизни.

Среди тех, кто имеют российскую идентичность (сравниваются с

теми, кто ее не имеет или выбирает местную), чуть больше тех, кто

удовлетворен работой, у кого положение на работе улучшилось, кто

выбирает позицию «жить трудно, но можно терпеть» и «все не так

плохо и жить можно». Среди них, естественно, больше тех, кто «час*

то», а не «иногда» идентифицирует себя «со всеми гражданами Рос*

сии», но не больше тех, кому нравятся и кто «чувствует себя близко»

с русскими националистами (3–8 % по всем массивам).

Образ россиян, в какой*то мере фиксируемый в ходе массовых оп*

16 Независимая газета, 3 июня 2005.

росов, основывается на агрегированных показателях взглядов на

страну, на то, какой ее хотят видеть граждане. Эти показатели не

вскрывают всей сложности и внутренней разнородности содержа*

ния, которое несет в себе этот образ. Поэтому мы попытаемся совмес*

тить их с материалами глубинных интервью с элитами, теми людьми,

которые и конструируют этот образ или транслируют его в массы.

В их описаниях образа России, той, как они ее видят, и с которой

себя идентифицируют, присутствует несколько составляющих.

Прежде всего, цивилизационное определение России – страна

между Востоком и Западом («мы все же страна западной цивилиза*

ции», «мы – евразийцы», «до Запада никак не дотянемся, мы – осо*

бая «цивилизация»). Несколько раз и в 1999 г., и в 2004 г. было употреб*

лено определение «российская цивилизация». Наполнение этих опре*

делений идет обычно за счет набора присущих людям нашей страны

экономических, социально*культурных ценностей в сопоставлении с

Западом или Востоком: передовая – отстающая, модернизирующая*

ся, европейская, богатая ресурсами, талантливыми людьми, «блоху

подкуем», «освоили космос», «если не потеряли бы от войн, револю*

ции, были бы передовой страной», «нам есть чем гордиться», «имеем

культурное наследие, признаваемое всем миром». В противопоставле*

ние давали характеристики: «мы – больше азиаты», «не бережем ре*

сурсы», «достигаем штурмом», «не хватает культуры», «нужна палка,

дисциплина», «страдаем от коррупции», «воров много».

Набор описаний часто связан с историческими воспоминаниями

от Петра I, Столыпина до Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева и

Горбачева с Ельциным, а затем с ассоциациями времени В. Путина.

С цивилизационными определениями сочетаются и раздумья: в

каком направлении должно идти развитие. Среди интервью с эли*

тами не было ни одного, в котором содержалась бы идея вернуться

в советское прошлое, хотя среди респондентов были и коммунис*

ты, и представители оппозиционных партий. Никто не назвал в

1990*е гг. желаемой перспективой капитализм. В 2000*е гг. появля*

ется идея желаемого «не дикого, а нормального капитализма»,

«справедливого общества». Почти все использовали определения

«Запад», «американцы», «как Америка», «как в Европе». Чаще все*

го желаемая Россия – это страна с преимуществами Запада («бла*

гополучно живущее большинство населения», «рациональное ис*

пользование ресурсов», «порядок в организации труда»), но отлич*

ная от него («у нас свои ценности», «общество должно быть более

справедливым», «не должно быть бедных», «не допускать свободы

порнографии», «сохранить культуру» – в это вкладывается обыч*

но протест против примитивизма массовой культуры, считающей*

ся пришедшей с Запада).

В целом из описаний создается образ россиян как людей, живу*

щих в стране постоянно догоняющего развития. Но, поскольку это

задевает самолюбие думающих людей, конструируется образ – мы

отличная (не загадочная, какая*то особая), другая страна. При этом

никто не дал названия того общества, которое будет в желаемой Рос*

сии. А в интервью 2004 г. не раз встречалось утверждение о возврате

к советскому прошлому.

Одна из ведущих черт образа – внешнеполитическая составляю*

щая: отношение с западными странами, НАТО, проблема стратегии,

которой мы должны придерживаться («дружба» или «изоляцио*

низм», «наступать» или «встраиваться», «защищать границы», не

распродавать богатства). Запад привлекателен и угрожающ. Домини*

рующим все же в определении желаемого образа выступает Россия с

политикой прагматизма. Большая или меньшая настороженность к

Западу и к Востоку сочетается с надеждой на развитие сотрудничест*

ва во имя экономического благополучия и сохранения мира («избе*

жать риска», «не допустить конфликтов» и т.п.).

Внутреннее содержание образа соединяет представления о боль*

шой, богатой ресурсами стране, с культурным наследием, которым

гордятся, и одновременно «попранном достоинстве», потерях и

ущербах от революции, войны, неразумной перестройки (комплекс

неполноценности).

В этих внутренних описаниях значительное место занимает «об*

раз врага» («давит Запад», «приехало много мигрантов», «не перева*

риваем нахлынувших из Китая, Вьетнама, Кавказа» и т.п.). Негатив*

ная эмоциональная подпитка образа звучала в большинстве ин*

тервью. Именно она стимулирует оборонные, а иногда и агрессив*

ные ориентации.

В целом тот образ россиян, который улавливается из элитных

интервью, ближе всего к центристскому. С ним, главным образом,

идентифицирует себя российское население. Любопытно, однако,

что только в некоторых интервью (трех за 2004 г.) звучала мысль об

ответственности людей за происходящее в стране, о необходимос*

ти солидарных действий, о возможности влияния на власть, т. е. то,

что можно было бы квалифицировать как выражение гражданско*

го самосознания. Примечательно то, что в какой*то мере это созна*

ние проявлялось в озабоченности за судьбу города, региона.

Наши элитные респонденты были выделены на основе ответов в

массовых интервью, полученных по репрезентативной выборке.

Стоял вопрос: «Кто, с Вашей точки зрения, лучше других выражает

сейчас интересы людей Вашей национальности?» Следовательно,

можно полагать, что они отражают то мнение, с которым солидари*

зируется большинство наших граждан. Конечно, в каждом конкрет*

ном регионе, в зависимости от особенностей обстановки, могут быть

отклонения. Но в целом субъекты Федерации, в которых мы работа*

ли, представляют общую ситуацию в стране в ее разнообразии (иск*

лючая Северный Кавказ, хотя в Северной Осетии*Алании в 1994 и

1997 гг. проводились сравнительные исследования).

Выводы на основе элитных интервью коррелируют и дополняют*

ся данными массовых опросов.

В разных регионах и этнических группах сохраняется внутрист*

рановая патриотическая ориентация. Свыше 60–70 % в 1999 г., и не

меньше в 2002 г. русских, татар, якутов, башкир считали, что «даже

для спасения экономики России нельзя распродавать ее природные

богатства».

Но государственный патриотизм в основном был взвешенный,

умеренный. Об укреплении военной мощи по радио, телевидению

россияне слышали часто, но с мнением «для сохранения военной мо*

щи Российской Федерации можно идти на снижение жизненного

уровня» соглашалось менее 10 %.

Выступая за сохранение целостности страны, более трети рус*

ских в субъектах Федерации считали, что республики должны иметь

право на выход. Уже в условиях путинских реформ по укреплению

централизации в стране, которые, по данным Левада*Центра, под*

держивало большинство в Татарстане, который нередко Центр обви*

нял в сепаратизме, половина русских все же считали, что такое пра*

во у республик должно быть или «это зависит от обстоятельств». Рос*

сийскость не стала для большинства этноцентричной. С мнением,

что «Россия должна быть для русских», соглашалось не более 20 %

русских, тем более с этим не были согласны другие национальности.

Около 60 % русских было согласно, или скорее согласно, с мнением:

«Российское правительство должно делать больше для обеспечения

прав национальных меньшинств». И это в условиях, когда антикавка*

зские настроения отнюдь не снижались.

Данные говорят о том, что государственный ультрапатриотизм ча*

ще был свойственен популистским политикам, чем населению. Но,

конечно, и 20 % людей с этнодоминирующими установками в госуда*

рственной политике – группа достаточная, чтобы развертывать идеи

А. Проханова, А. Дугина, созвучные с ориентациями «новых правых»

в Австрии, Франции, Германии. Идеи этнодоминирования в респуб*

ликах у титульных национальностей распространены еще шире, что

создает опасность межнациональной конфронтации. В таких ситуа*

циях важно, какие идеи являются не разъединяющими, а объединяю*

щими. Одну из них мы уже назвали – это защитная идея – сохране*

ние в стране ресурсов. Другая – отношения с Западом. Большинство

и русских, и титульных национальностей едины в противопоставле*

нии себя Западу, согласны с тем, что «Запад нам оказывает экономи*

ческую помощь, чтобы поставить нашу страну в зависимость». В то

же время это не изоляционизм. Более трети респондентов расшире*

ние отношений с Западом оценивали положительно, а 40–50 % – ви*

дели в этом положительное и отрицательное. В путинский период это

соотношение в худшую сторону не менялось. Таким образом, массо*

вое общественное мнение в целом ближе к центристскому типу рос*

сийской идентичности. Устойчиво сохраняется психологическое

чувство ущерба, потерь. Практически половина и русских, и других

национальностей полагают, что теряют самобытность культуры.

Считается, что чувства потери, ущерба сплачивают общность. Но

сплочение на такой основе не продуктивное, и к тому же каждый на*

род в потере культурной самобытности винит «других». Этими дру*

гими выступают для всех «Запад» или «советская власть», но для не*

русских эта вина нередко возлагается на доминирующий народ.

Позитивные объединяющие общероссийские ценности еще

предстоит утверждать. Их ищут давно политики, идеологи, и нельзя

сказать, что успешно. Именно такая ситуация заставляет, на наш

взгляд, ставить вопрос «стоит ли противопоставлять этническую, эт*

нонациональную и общероссийскую идентичности?»

Как мы видели из приведенного материала, когнитивное наполне*

ние российской идентичности в чем*то совпадает, а в чем*то не совпа*

дает с этнической. Этническая идентичность в основном базируется

на языке, культуре, национальности родителей, историческом прош*

лом, территории. Российская идентичность – на месте в мире, геопо*

литическом пространстве, цивилизационном развитии, на представ*

лениях о ресурсах страны, достижениях в культуре, исторической

общности. Она более динамична, чем этническая, выбор которой сов*

сем не исключает российской идентичности. Когнитивное наполне*

ние той и другой идентичности не исключает, а способно дополнять

друг друга. Это дает нам основание говорить о совместимости этих

идентичностей. Но эта совместимость возможна при определенных

условиях.

Для того чтобы произошло совмещение государственной и этни*

ческой идентичности, государство должно выстроить систему отно*

шений, основанную на взаимопонимании. В стране, где русские сос*

тавляют доминирующее большинство, государственная идентич*

ность не может не базироваться на этнической идентичности боль*

шинства. Но именно поэтому, чтобы общероссийская идентичность

стала привлекательной для других народов России, ее ценности, сим*

волы, представления, ассоциирующиеся с российскостью, должны

соответствовать также и их интересам и ценностям.

Формирование гражданского сознания, солидаризации с цен*

ностью человеческого достоинства, свободы и ответственности,

уважения к индивидуальному выбору могло бы как раз стать цемен*

тирующим государственную и этническую идентичность, делаю*

щим государственную идентичность привлекательной для всего

населения страны.