Технологии производства и утверждения национальной идентичности

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 

А.В. Лукина

и европейских державах (в частности, Великобритании). Достаточно

сложно в рамках одной отдельно взятой статьи рассматривать весь

комплекс технологий воздействия на воображение и сознание кол*

лективного Субъекта, поэтому оговоримся, что данная статья предс*

тавляет собой лишь небольшой эскиз, который может быть наполнен

и дополнен важным содержанием в ходе дальнейших исследований.

Прежде чем приступить к собственно анализу технологий про*

изводства национальной идентичности, необходимо прояснить на*

ши методологические установки и значение таких понятий, как

«нация», «национализм», «национальная идентичность». Мы стоим

на позициях конструктивисткого (постнеклассического) подхода и

вслед за Б. Андерсоном, К. Вердери, В. Тишковым, А. Миллером

рассматриваем нацию как «воображаемое сообщество», формиру*

емое в эпоху развития капитализма и индустриального общества.

Как показывают Б. Андерсон, Э. Геллнер и др., идея нации стано*

вится основой для мобилизации и гомогенизации общества в целях

модернизации. Процесс строительства национального сообщества

включает в себя объективную и субъективную стороны. Одной сто*

роной этого процесса является унификация литературного языка,

гомогенизация общества, расширение сети коммуникаций, урба*

низация и создание системы массового образования. Другой –

конструирование и утверждение в широких слоях общества нацио*

нальной идентичности.

«Национальная идентичность» понимается нами как форма нар*

ратива (повествования) и перформанса (спектакля), разыгрываемого

коллективным субъектом о себе, о своем Другом. Идентичность, по

словам М. Фуко, является дискурсивной формацией, следовательно,

в формировании национальной идентичности важную роль играют

различные дискурсивные практики, или «политики идентичности»,

субъектом которых выступает власть и элита.

В данной статье мы прежде всего будем говорить о так называе*

мой «навязанной идентичности», транслируемой образованной ин*

теллектуальной элитой и правящей властью при помощи различных

медиа (образование, литература, ритуальные и церемониальные

практики). Морфологические феномены русской культуры XIX в.

мы рассматриваем как формы медиа, при помощи которых форми*

руется, утверждается национальная идентичность и определяются

границы «воображаемого сообщества» русской нации.

Россия, как и многие европейские державы, в течение достаточно

длительного времени, включая весь XIX в., решала задачи модерни*

зации и индустриализации. Объединение населения, разрозненного

по этническому, лингвистическому и религиозному составу, в еди*

ное целое, консолидация общества, как и во многих европейских го*

сударствах, происходили вокруг идеи, или проекта «нации».

Главным средством, способствовавшим становлению нового вида

общности, т.е. нации, по мнению Б. Андерсона, являлся «печатный

капитализм», который «открыл для быстро растущего числа людей

возможность осознать самих себя и связать себя с другими людьми

принципиально новыми способами»1. Капитализм создал систему,

или рынок прессы как «унифицированное поле обмена и коммуни*

кации», с помощью которого происходит распространение идеи, или

проекта нации в среде грамотной и читающей публики.

Уже с конца XVIII в. в Российской империи развивается изда*

тельское дело, т.е. «печатный капитализм» – производство книг, га*

зет, журналов, которые становятся первыми продуктами массового

потребления. В пореформенной России увеличивается число типог*

рафий (с 300 в 1864 г. до более чем 1000 в 1894 г.), периодических из*

даний – газет и журналов («Современник», «Русский Вестник»,

«Вестник Европы», «Отечественные записки» «Губернские ведо*

мости», «День»), к середине 90*х гг. в России в среднем выходит око*

ло 100 ежедневных газет. Таким образом, развитие рынка прессы

способствует созданию читательского круга или читательских пуб*

лик как основы «воображаемого сообщества» нации. Сама форма пе*

чатных изданий – газеты или журнала являлась механизмом вообра*

жения национальной общности. Б. Андерсон показывает, что чтение

газеты стало в Новое время своего рода коллективным ритуалом, за*

менив собой «утреннюю молитву». Устаревание газеты на следую*

щий же день после выпуска обуславливает время ее потребления.

Примерно в один и тот же час анонимные читатели, разрозненные в

пространстве, потребляют «бестселлеры–однодневки». Несмотря

на то что чтение происходит в частной приватной атмосфере, каж*

дый, кто причастен к церемонии чтения газет, знает, что это действо

дублируется тысячами других людей. Кроме того, эта церемония

повторяется с «интервалом в день в потоке календарного времени».

«Можно ли представить себе более живой образ секулярного, исто*

рически отмеряемого часами воображаемого сообщества? В то же

время читатель газеты, наблюдая точные повторения своих действий

соседями по метро, парикмахерской или месту жительства, постоян*

1 Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распростра*

нении национализма. М.: Канон*Пресс*Ц, 2001. С. 58.

но убеждается в том, что воображаемый мир, зримо укоренен в пов*

седневной жизни»2.

В России, как замечает А. Миллер, формирование общественнос*

ти, общественного мнения и рынка прессы, как основного на то вре*

мя средства массовой коммуникации, стало возможным главным об*

разом после реформ Александра II. Именно в «публичной сфере»,

т.е. в среде образованной, читающей и пишущей публики, и обсуж*

даются, формируются и воспроизводятся образы нации и концепции

национальных интересов»3. Именно читающей, образованной пуб*

ликой эти идеи транслируются в «народ», «по мере того, как он ста*

новится доступен для пропаганды печатного слова»4. В пространстве

Российской империи формируются различные «читательские пуб*

лики» или несколько «публичных сфер». Московские и петербур*

гские газеты и журналы доминируют в центральной полосе России и

в Сибири, гораздо меньше их читают в западном крае (современная

Украина и Белоруссия).

Эти «публичные сферы» можно назвать пространством функцио*

нирования националистических дискурсов. В «читательских кругах»

на протяжении XIX в., особенно его второй половины, идет процесс

производства концепций или проектов «идеального Отечества».

Причем, как отмечает А. Миллер, между моментом когда «нация» во*

ображена, т.е. когда ее образ возникает у представителей элиты, и

моментом, когда соответствующая этому национальная идентич*

ность утверждается среди большинства членов «воображаемого со*

общества» и получает политическое оформление, лежит значитель*

ное время5. Этот процесс не является предопределенным, наличие

нескольких проектов «русской нации» позволяет говорить об альтер*

нативности процессов строительства нации на территории Российс*

кой империи.

Конкретные концепции русской нации и модели национальной

идентичности, представленные, например, в трудах славянофилов

и западников, публицистике и мероприятиях панславистов (Славя*

2 Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распростра*

нении национализма. М.: Канон –Пресс*Ц, 2001. С. 68.

3 Миллер А. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном

мнении (вторая половина ХIX в.). www.ukrhistory.narod.ru.

4 Там же.

5 Миллер А. Формирование наций у восточных славян в XIX в. – проблема альтер*

нативности и сравнительно–исторического контекста. www.empires.ru.

нский съезд), в ритуальных практиках и действиях правящей ди*

настии достойны отдельного исследования. Для нас в данном слу*

чае больший интерес представляет система средств массовой ин*

формации как технология формирования национального сообще*

ства, объединенного на основе причастности к церемонии чтения

газеты, журнала, и таким образом включенного в дискурс о нации.

Одним из основных вопросов, стоявших, например, перед Бри*

танской империей во второй половине XIX – начале XX вв., была

проблема консолидации общества и утверждения национальной

идентичности среди таких групп населения, как рабочий класс,

ирландцы, шотландцы и жители Уэльса. И в Британской империи

(мы имеем в виду островную Британию, без ее многочисленных

заморских колоний), и в России, на протяжении второй половины

XIX в. идет процесс «внутренней колонизации», вторичного осво*

ения собственной территории и ее разнообразного этнического

населения.

В Великобритании этот вопрос решался путем расширения сети

публичных школ и увеличения приема в университеты (традици*

онные университеты Оксфорд и Кембридж, считавшиеся ядром

«английскости») представителей среднего и рабочего класса. «С

1855 по 1899 гг. 4/5 студентов университета были выпускниками

публичных школ»6. Кроме того, в национальную культуру включа*

ется этническая периферия государства – Ирландия, Шотландия

и Уэльс. Уэльская литература, например, вводится в качестве обя*

зательного предмета университетских программ как часть анг*

лийской литературы. Открываются кафедры кельтского языка в

Кембридже и Оксфорде7. В начальных школах Шотландии сохра*

няется преподавание на гельском языке наравне с английским.

Таким образом, в случае Британской империи мы видим особые

отношения центра и периферии, где периферия рассматривается

как составная часть целого, внесшая большой вклад в развитие наци*

ональной культуры Великобритании. В силу этих отношений центра

и периферии в Британии мы можем увидеть формирование общей

национальной идентичности при сохранении региональной. «Стрем*

ление утвердить общебританскую идентичность, по крайней мере в

XIX в., совершенно не предполагало сделать всех жителей Британии

6 Dodd P. Englishness and the national culture // Representing the Nation: A Reader *

Histories, Heritage and Museums. London: Routledge, 1999. P. 90.

7 Dodd P. Englishness and the National culture . P. 93.

англичанами. Важно было, чтобы шотландская идентичность функ*

ционировала как региональная, т.е. не отрицающая британскую и не

выдвигающая требования отдельного государства. Целью была не то*

тальная, но частичная ассимиляция, которую Юзеф Хлебович назы*

вает полуассимиляцией или «культурной гибридизацией»8.

Необходимым элементом гомогенизации общества является

унификация языка, проводимая при помощи создания словарей

английского языка и его диалектов. В 1873 г. издается Английский

словарь диалектов (English Dialect Dictionary) – «важность этого

словаря была выражена в терминах служения нации: «работа боль*

шой национальной важности». Словарь диалектов подчеркивал

«грубый» характер диалектов. Диалекты, по мнению составителей

словаря, должны быть «законсервированы» как артефакты прош*

лого, а не как приемлемое средство коммуникации в настоящем9.

Таким образом, словарь представлял собой аналогию музею –

собрание лингвистических «мертвых» экспонатов. Сама класси*

фикация языка на литературный, нормативный и диалектный, раз*

говорный, низовой, придание одному наречию (в британском слу*

чае, наречию центральной части королевства – Британии) статуса

литературного, общегосударственного и утверждение его через

литературу, СМИ и систему образования формировали гомоген*

ное общество. Словарь в этом случае являлся источником культур*

ной власти, устанавливавшей стандарты «правильного» и «непра*

вильного» языка10. Новый словарь английского языка (New English

Dictionary), изданный примерно в том же году что и Словарь диа*

лектов, призван был утверждать именно «правильный», литератур*

ный английский язык.

Стандартизация языка обуславливает введение словесности и на*

циональной литературы в общеобразовательные школьные програм*

мы. Именно через Литературу усваиваются правила и нормы литера*

турного языка, которые должны вытеснить patois – диалекты и на*

речия различных местностей и социальных групп. Кроме того, через

изучение Литературы «в сознании учащихся выстраивается единый

ряд образов и понятий, связанных со своей страной, что и создает,

наряду с газетами и журналами, ощущение причастности каждого

8 Цит. по: Миллер А. Формирование наций у восточных славян в XIX в. – пробле*

ма альтернативности и сравнительно–исторического контекста. www.empires.ru.

9 Dodd P. Englishness and the national culture. Р. 99.

10 Там же. С. 100.

человека к «воображаемому сообществу»11. Как полагает И. Хантер12,

изучение национальной литературы укрепило свои позиции в массо*

вой школе благодаря целому ряду обстоятельств. Во*первых, литера*

тура и литературная критика рассматривались как логическое про*

должение обучения грамоте, столь необходимой для развития капи*

талистической экономики. Во*вторых, национальная литература вто*

рой половины XIX в. активно осваивает социальную проблематику,

что, по сути, является аналогом различного вида инспектирующих и

анализирующих практик, рассмотренных в работах М. Фуко13 (педа*

гогика, криминалистика, медицинская антропология, социальные

исследования), развивающихся в Новое время как дисциплинарные

средства формирования «прозрачного», лояльного субъекта. «Лите*

ратура активно поддерживает те же самые моральные и социальные

реформы, которые порождают массовую школу. Классический ро*

ман XIX в. (в частности, романы Диккенса в английской литературе),

множащиеся популярные журналы – все это задает читателю мо*

ральные образцы для самоотождествления и подражания, постули*

рует нормативные ситуации в социальной сфере и их образцовое ре*

шение»14.

В течение второй половины XIX в. Российская империя также ре*

шала проблему консолидации общества, и прежде всего включения

основной массы крестьянского населения центра и этнических окра*

ин империи в национальное государство и распространение общей

идентичности через систему образовательных учреждений и унифи*

кацию языка. Реформы образования, периодически проводившиеся в

течение второй половины XIX в., особенно в 60*е гг. способствовали

расширению круга образованной читающей публики. В изданном в

1864 г. «Положении о начальных народных училищах» декларирова*

лась бессословность школы, предоставлялось право открытия началь*

ных школ общественным организациям (земствам, органам местного

11 Лоскутова М. Национальный литературный канон в средней школе: Заметки о

новых подходах к социальной истории образования. www.nlo.magazine.ru. С. 1.

12 Hunter J. Culture and government: The emergence of literary education. Basingstoke,

1988.

13 См.: например, Фуко М. Рождение клиники. М., 1998; Он же. История Безумия в

классическую эпоху. СПб., 1998; Надзирать и наказывать. М., 1999.

14 Лоскутова М. Национальный литературный канон в средней школе.

www.nlo.magazine.ru.

городского самоуправления). За десять лет существования земских уч*

реждений (1864–1874) было открыто до 10 тысяч земских начальных

школ. Кроме того, по инициативе земств появляются формы внеш*

кольного образования, такие как воскресные школы, первые в 1857 г. в

Киеве, а затем в Москве, Петербурге и многих губернских городах, и

народные чтения, находившиеся, правда, под строгим правитель*

ственным контролем и включавшие в себя лекции на религиозно*

нравственную, историческую и военную тематику.

Аналогично британскому варианту, происходит расширение

сферы влияния и унификация русского языка. Яркими свидетель*

ствами этого процесса является основание Московской лингвисти*

ческой школы Ф.Ф. Фортунатовым, Петербургской школы славис*

тов И.И. Срезневским, целью которых было собирание и изучение

русского и старославянского языка и их диалектов. Функция дан*

ных исследований, на наш взгляд, являлась аналогичной Словарю

диалектов английского языка, о котором речь шла выше – класси*

фикация языкового разнообразия империи, «консервация–музе*

ефикация» диалектов как отживших и неприемлемых средств ком*

муникации, утверждение «правильного» литературного русского

языка, например, через издание произведений А. С. Пушкина и

«Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля.

Русский язык, «единственный славянский язык, который выпол*

нял функцию официального языка огромной империи, а значит эк*

пансионисткие, ассимиляторские позиции русского языка были под*

держаны всей мощью государственных институтов и всеми преиму*

ществами, вытекавшими из владения русским»15. Во второй полови*

не XIX в. в Российской империи идет постепенный процесс русифи*

кации, разнообразной по этническому и лингвистическому составу

территории империи. В 1863 г. принят валуевский циркуляр о «при*

остановлении выпуска в свет массовой литературы на малороссийс*

ком языке (за вычетом художественных произведений), аналогичное

ограничение было наложено на белорусское «наречие», которое ста*

ло все чаще квалифицироваться как «вульгарный жаргон»16. В 70*е гг.

выходит «Эмский указ», по которому все издания на украинском

15 Миллер А. Украинский вопрос в политике властей Российской империи и рус*

ском общественном мнении во второй половине 1850 – начале 1880*х гг.

www.ukrhistory.narod.ru.

16 Долбилов М. Культурная идиома возрождения России как фактор имперской по*

литики в Северо*Западном крае в 1863–1865 гг. www.empires.ru.

языке должны были проходить через главное управление по делам

печати.

Начиная с 60*х гг. и вплоть до начала XX в. постоянно предприни*

маются попытки введения русского языка в качестве языка препода*

вания в начальных народных школах в Украине, Белоруссии и в при*

балтийских провинциях. «Преподавание в сельских школах в Запад*

ном крае (современная Украина, Белоруссия, часть Литвы) велось на

русском или – в местах проживания литовцев – параллельно на

русском и литовском»17. С 1887 г. во всех прибалтийских провинциях

русский язык был сделан обязательным языком преподавания во

всех государственных школах. В 1893 г. Дерптский университет –

одно из самых передовых учебных заведений на территории импе*

рии – был закрыт из*за того, что в лекционных аудиториях продол*

жал применяться немецкий язык.

Таким образом, в течение второй половины XX в. через систему

образования идет процесс акультурации («внутренней колониза*

ции»18) огромного крестьянского населения центра и русификации

прилежащих владений империи.

В 1860*е гг. российская словесность выходит на первый план в

образовательных программах российских гимназий. В этот период

статус классики приобретают произведения Пушкина и Жуковско*

го, Гоголя, Лермонтова, Карамзина, Грибоедова. «Среди тем сочи*

нений на гимназический аттестат зрелости в 1897 г. мы встречаем

такие, которые почти без изменений сохранятся в школьной прак*

тике на протяжении всего последующего столетия, например:

«Умственное и нравственное состояние русского провинциального

общества конца XVIII столетия, на основании повести Пушкина

«Капитанская дочка», «Фамусов и Чацкий», «Чацкий, Онегин и Пе*

чорин» и т.д.»19.

С другой стороны, говорить об общепринятом национальном ка*

ноне в 60–70*е гг. еще довольно сложно. Отсутствие стандартизиро*

ванной программы курса русской литературы (стандартизация про*

исходит только в начале 1870*х) позволяло многим гимназическим

17 Долбилов М. Культурная идиома возрождения России как фактор имперской по*

литики в Северо* западном крае в 1863–1865 гг. www.empires.ru.

18 Эткинд А. Русская литература, XIX век: роман внутренней колонизации. НЛО,

2003. № 59. www.nlo.magazine.ru.

19 Лоскутова М. Национальный литературный канон в средней школе. Заметки о

новых подходах к социальной истории образования. www.nlo.magazine.ru. С. 11.

преподавателям включать в свои занятия произведения современ*

ных им авторов, публикуемых в «толстых» литературных журналах.

«Властителями дум молодежи были радикальные литераторы и кри*

тики Некрасов и Белинский»20, а также вся современная литература,

позднее вошедшая в национальный литературный канон, и прежде

всего реалистические романы, наиболее популярный жанр как в Ве*

ликобритании, так и в России.

Реалистический роман второй половины XIX в. активно осваива*

ет социальную проблематику, поставляя образцы социальных ситуа*

ций и варианты их решений, а также образцы для самоидентифика*

ции читателя. Основное отличие русской классики от европейской

обусловлено самим характером догоняющей модернизации. В цент*

ре социальной реальности, осваиваемой русской литературой, лежит

трансформация аграрного общества в индустриальное и сокращение

дистанции между образованным обществом и «огромной неведомо*

вой реальностью – Народом»21.

Реалистический роман, по мнению Б. Андерсона, «дал техничес*

кие средства для «репрезентации» того воображаемого сообщест*

ва, которым является нация»22. Реалистический роман дал новое по*

нимание времени – или одновременности, происходящих в рома*

не событий и различных сюжетных линий, или «сложный коммен*

тарий к выражению «тем временем»23. Мир и время реалистическо*

го романа – аналог социума или образ социума, пробуждаемого в

умах читателей автором. Социологический организм, движущийся

в календарном времени, охватывающий действующих лиц, автора и

читателя, является аналогом нации как монолитного сообщества

движущегося из глубины истории24. Реалистический роман, таким

образом, создает образ социума, утверждаемый через чтение в

умах читателей и, следовательно, определяющий их идентичность.

«Роман как сложное и ярко выраженное произведение искусства

стал ключевым фактором определения нации как “воображаемого

сообщества“»25.

20 Там же.

21 Эткинд А. Русская литература XIX века: роман внутренней колонизации.

www.nlo.magazine.ru.

22 Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распростра*

нении национализма. М.: Канон*Пресс*Ц, 2001. С. 48.

23 Там же.

24 Там же. С. 48–49.

Буржуазные реформы второй половины XIX в., особенно рефор*

ма образования, создание народных и земских школ с преподавани*

ем на русском языке расширили круг читающей публики, но не ре*

шили проблему консолидации общества в единое национальное го*

сударство. Проект национальной идентичности, транслируемый с

помощью литературы и публицистики, оказался элитарным проек*

том в силу недостаточно развитой капиталистической экономики, ге*

ографической протяженности империи и слабо развитой системы

коммуникаций – железных дорог и рынка прессы, затруднявших

циркуляцию людей и символов и, самое главное, безграмотности ос*

новной массы населения (средний уровень грамотности в России по

переписи 1897 г. составлял 21,1 %). Следовательно, формирование на*

циональной идентичности и ее утверждение подкреплялось относи*

тельно более доступными массовому потребителю аудио*визуальны*

ми технологиями.

Капиталистический экономический уклад требует калькуляции и

классификации населения и артефактов культуры, связанных, как

показывает М. Фуко, с необходимостью создания «просматриваемо*

го» общества, где каждый член занимает одно определенное место. В

ряду таких классификационных и капитализирующих технологий

лежит экспозиционная деятельность, и в частности музей. По Ан*

дерсону26, в долгосрочной перспективе музей, как пространство чет*

ко структурированных классифицированных, переписанных, дати*

рованных экспонатов, упорядоченных в серийные ряды, выстраива*

ет историческую глубину национальной истории.

Ярким примером выстраивания исторического нарратива рус*

ской нации может служить основание по инициативе общественнос*

ти Исторического музея в Москве (1872 г.). Цель музея, провозгла*

шенная в «Общих основаниях музея» – «служить наглядной исто*

рией», для чего «будут собираться все памятники знаменательных

событий истории Русского государства»27, –непосредственно отра*

жала процесс формирования национальной идентичности через ут*

верждение, укоренение нации в истории. Вся экспозиция строилась

по хронологическому принципу (с древнейших времен), делая види*

25 Brennan T. National longing for form. // The postcolonial studies reader. L. ; N. Y.,

2001. P. 170

26 Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распростра*

нении национализма. М.: Канон*Пресс*Ц, 2001. С. 202.

27 Уваров А. С. Цит. по: Российская музейная энциклопедия. Т.1. С. 237.

мым движение нации из глубин истории к современности. «Плани*

ровка залов была подчинена логике экспозиционного показа важ*

нейших этапов исторического развития России… Карнизы, налични*

ки, мозаика полов экспозиционных залов стилистически воспроиз*

водили детали архитектурно*художественного убранства представ*

ляемых эпох»28.

Экспозиционные залы помимо археологических экспонатов, до*

машней утвари, костюмов, оружия представляемых эпох, включали

в себя и произведения искусства на исторические сюжеты совре*

менных авторов: живописный фриз «Каменный век» (Васнецов),

«Похороны руса в Булгаре» и «Святослав под Доростолом» (Г. И. Се*

мирадский), «Крещение князя Владимира в Херсонесе» (Ф.А. Брон*

ников). Полотна на историческую тему вместе с оригинальными ар*

хеологическими находками создавали визуальный исторический

нарратив, берущий свое начало в полулегендарном прошлом, камен*

ном веке, прошедший через трагические и величественные испыта*

ния. Кроме того, основание Исторического музея, который был отк*

рыт для публики в 1883 г. в День коронации Александра III, а с 1894 г.

стал именоваться Императорским Историческим музеем им. Импе*

ратора Александра III – являлось символическим актом по национа*

лизации правящей династии. Не случайно, своды так называемых

парадных сеней, предварявших знакомство с экспозицией, были ук*

рашены росписью «Родословного древа государей Российских» Ф. Г.

Топорова29. Таким образом, открытие Исторического музея для ши*

рокой публики становилось утверждением и зримым воплощением

имперского государства как национального.

Кроме того, музей служил важным образовательным учреждени*

ем, призванным формировать «приемлемого» для власти и общества

субъекта. «Выставки, галереи и музеи представляют собой важную

часть массового образования молодежи и взрослых: они вселяют

знание, каплей за каплей, через зрение в мышление… они формиру*

ют библиотеки тех, у кого нет денег на приобретение книг, они заме*

няют путешествия тем, у кого нет возможности путешествовать, они

являются школами, где воспитывается утонченность и учти*

вость…внушаются вкус и манеры…»30. Исторический музей строил*

28 Исторический музей. // Российская музейная энциклопедия. Т.1. С. 237.

29 Исторический музей // Российская музейная энциклопедия Т. 1. С. 238.

30 Murray J. F. The world of London // Blackwood’s magazine 51 (1842). Цит. по: Altick

R. D. National Monuments. // Representing the Nation. P. 244.

ся не только как экспозиционное, но и как образовательное учреж*

дение, где постоянно проводились публичные лекции по отечествен*

ной истории и культуре.

Как и во всех европейских странах, процесс перехода от аграр*

ного общества и монархического абсолютистского государства к

национальному отражается в создании публичных музеев и наци*

онализации частных и династических коллекций. Так, после

Французской революции Лувр был превращен в одни из первых в

Европе музеев и национальное достояние. Все коллекции Лувра

были систематизированы по хронологическому принципу (от

Древнего Египта и античной Греции до искусства Ренессанса и

XVIII в.) и национальным школам (Итальянская, Фламандская, ис*

кусство Нидерландов и т.д.), данная экспозиционная модель позд*

нее войдет в широкую практику всех музеев мира, включая и рос*

сийский Эрмитаж.

«Структурированные подобным образом сокровища, трофеи,

иконы прошлого стали историей искусства, воплощениями новой

формы культурно*исторического богатства. В этом отношении му*

зей являлся сильным трансформатором, способным превратить зна*

ки роскоши, статуса, величия в хранилище символического богат*

ства – наследия и гордости всей нации. Организованные в хроноло*

гическом порядке и национальных категориях в музейных залах и

коридорах, произведения искусства стали свидетельствами присут*

ствия “гения”, пишущего развитие цивилизации в лице наций и от*

дельных личностей. Ритуальное задание посетителей музея заключа*

лось в том, чтобы заново проиграть историю “гения”, прожить этот

прогресс снова шаг за шагом и, таким образом, просветиться, осоз*

нать себя гражданином наиболее цивилизованного и прогрессивно*

го в истории нации*государства»31.

В России, в отличие от Франции, организация музеев происходит

по инициативе общественности, как и сама идея нации, формирует*

ся и транслируется в среде образованного российского общества. В

пореформенный период в российском общественном политическом

дискурсе понятие «нация» становится ключевым средством давле*

ния на правящую династию. Создание открытых, доступных публи*

ке музеев, Третьяковской галереи, например, на средства общест*

венности и меценатов, не меняло реальное распределение власти в

31 Duncan C. From Princely Gallery to Public Art Museums // Representing the Nation.

P. 309.

стране, но отнимало у власти часть символического контроля, отда*

вая его нации как целому.

Постепенно императорская власть начинает признавать преи*

мущества музея как символического пространства, в котором ярко

и наглядно представлен нарратив о нации. Не случайно после пере*

дачи коллекции братьев Третьяковых в дар Москве в 1892 г. в Пе*

тербурге открывается Русский музей императора Александра III.

Основную часть коллекций Русского музея представляли памятни*

ки русского искусства: от иконописи XI–XII вв. до работ Левицко*

го, Боровикова, Венецианова. И Третьяковская галерея, и музей

Александра III, и Исторический музей, открытые для широкой пуб*

лики в пореформенной России, создавали нарратив русского «ге*

ния», движущегося в истории. Через музей идея русской нации,

имеющей глубокие исторические корни, богатую многовековую

культуру, становилась видимой, а значит, действительной для посе*

тителя музея, выставки. При каждом посещении выставки зритель

как бы заново прочитывал, проигрывал исторический националь*

ный нарратив, вписанный в мировую историю.

Цели формирования и трансляции национального нарратива

служила и деятельность «Товарищества Передвижных Художест*

венных Выставок». Передвижники выстраивают нарратив нации,

прежде всего посредством символизации ландшафта, т.е. через пей*

заж. Во многом через пейзажную живопись как форму проживания,

освоения пространства конструируется национальная идентич*

ность. Те или иные точки географического пространства, изобража*

емые и транслируемые искусством, становятся значимыми граница*

ми, «домом» нации. Хоми Баба пишет, что «повторяющаяся метафо*

ра ландшафта является выражением национальной идентичности,

утверждая социальную видимость национального единства»32.

Американский исследователь У. Митчелл предлагает рассмат*

ривать пейзаж (освоенный, окультуренный ландшафт) в качестве

культурного медиума, выполняющего двойственную функцию: «он

натурализирует, “оприроднивает“ культурные и социальные

конструкты, репрезентируя искусственный мир как изначально

данный и неизменный»33. Дискурс империализма представляет себя

в качестве экспансии ландшафта, понимаемой как неизбежное,

32 Bhabha H. The Location of Culture. L.; N.Y.: Routledge, 1999. P. 143.

33 Mitchell W. J. Introduction // Landscape and Power The University of Chicago Press,

2002. P. 2.

прогрессивное развитие истории, экспансия «культуры» и «циви*

лизации» – в «природное» пространство. Это движение имеет не

только внешний, центростремительный, экспансионистский харак*

тер, но и чаще всего сопровождается обновлением интереса к реп*

резентации «домашнего», родного ландшафта, «природе» империа*

листического центра.

«Развитие английских форм пейзажа в XVIII–XIX вв. ярко ил*

люстрирует это двойственное движение. В одно и то же время анг*

лийское искусство двигается во вне, заимствуя новые формы и

конвенции пейзажа из Европы и Китая, и внутрь, пересматривая

конвенции ландшафта в собственной стране. Процесс огоражива*

ния и сопровождающее его выселение английского крестьянства

являются внутренней колонизацией родной страны, трансформа*

цией того, что Блейк называл “зеленой и милой страной“, в куль*

турный знак, в эмблему национальной и империалистической

идентичности. “Виндзорский лес“ является одним из таких симво*

лов, выражающих Британскую политическую и культурную суве*

ренность, имперское предназначение, которое фигурирует в “Ду*

бах“, – материальной базе для Британского коммерческого и

морского могущества»34.

Пейзаж в России также появляется не ранее XVIII в. и во мно*

гом восходит своими истоками к европейскому пейзажу того же

времени, а через него и к китайскому. В России, как и в Британии

в XIX в., идет амбивалентный процесс колонизации, с одной сто*

роны, освоение территорий, прилегающих к империи, отсюда

ориентальные, азиатские мотивы в творчестве Верещагина, Рери*

ха, Айвазовского и др., а с другой стороны, идет процесс внутрен*

ней колонизации, проявляющийся в интересе к ландшафту род*

ной страны, центру Метрополии.

Процесс самоколонизации, внутренней колонизации в России

выразился во все возрастающем интересе к Центральной России, к

волжской, тульской, поморской, оренбургской губерниям. Эта часть

России играла роль ядра нации, «дома нации», ключевого элемента

многих нарративов (этнографические исследования Надеждина,

собрание народных сказок Афанасьева, романы Достоевского, поэ*

мы Некрасова и др.). Символизация ландшафта центральной России

происходит в творчестве И. Левитана, А. Саврасова, И. Шишкина.

Многие из их произведений можно рассматривать в качестве нацио*

34 Mitchell W. J. T. Imperial landscape. P. 7.

нальной иконы, понимаемой как репрезентация «русскости», как

«портрет границ нации». Центральная Россия стала символически

значимой территорией российского ландшафта во многом благода*

ря творчеству передвижников.

Хрестоматийные пейзажи передвижников, таким образом, мож*

но назвать репрезентацией «границ» нации, выражением нацио*

нальной идентичности или средством построения национального

нарратива через обращения к национальному ландшафту (в пейза*

жах), народным сказаниям, былинам, легендам. С другой стороны,

русский пейзаж второй половины XIX в. выявляет гибридную приро*

ду национальной идентичности, в которой сосуществуют как антико*

лониальные, национальные элементы, так и империалистические. В

этом ключе – «Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии» И.

Шишкина может быть поставлен в один ряд с «Дубами» английского

художника Попа и прочитан как выражение силы и могуществен*

ности морской империи, которой Россия и являлась со времен Петра

I. Морские пейзажи И. Айвазовского также являются во многом реп*

резентацией мощи империи и сравнимы, пожалуй, с морскими пей*

зажами Констебля, который считается подлинно национальным анг*

лийским художником, сформулировавшим представление об «анг*

лийскости», чьи произведения являются национальной эмблемой. А

изображение бескрайних полей, колосящейся ржи, дремучих лесов

– как выражение уникальности, политической суверенности и эко*

номической мощи России.

Благодаря своей образовательной и последовательной демократи*

ческой маркетинговой политике (художники как производители

«пошли в народ», приблизив свой продукт к потребителю), перед*

вижники осуществили трансляцию национального нарратива в мас*

совое сознание. Ставшие хрестоматийными произведения перед*

вижников определили «границы» национального «воображаемого

сообщества», которые, благодаря механическому воспроизводству,

тиражируемые в течение более века, прочно внедряются в массовое

сознание.

Англо*американский философ Х. Баба в своей работе «The

Location of Culture» подчеркивает перформативную сторону нацио*

нальной идентичности. Национальная идентичность производится

не только посредством изобразительного искусства, прессы и лите*

ратуры, но и с помощью театрализованных действий, массовых це*

ремоний или перформансов. Наиболее яркими примерами перфор*

мативных технологий формирования национальной идентичности, в

описываемый нами период, могут служить Славянский съезд, прове*

денный по инициативе главного идеолога панславизма Погодина, и

коронационные церемонии Николая I и Александра III.

По всей Европе в течение второй половины XIX в. мы сталкиваем*

ся с таким явлением, как «массовое производство традиций»35, преж*

де всего в форме публичных массовых церемоний. Во Франции в

1880 г. впервые празднуется День взятия Бастилии как националь*

ный праздник, включавший в себя официальные и неофициальные

мероприятия, фейерверк и танцы на улицах, утверждающие Фран*

цию как нацию, к которой причастен каждый, независимо от пола и

возраста.

Не нужно говорить о том, какое значение имели массовые цере*

монии или торжества для советской системы, но церемониальный

комплекс, несущий национальные смыслы, начал формироваться в

период империи Александра III. Именно в этот период правящая ди*

настия под влиянием национально освободительных движений в

Европе, да и самой империи (Польское восстание), предприняла по*

пытки трансформации империи в национальное государство, что

выразилось, прежде всего, в изменении имиджа самого монарха и

изменении коронационной церемонии, хорошо описанной в рабо*

те Р. Уортмана «Изобретение традиции в репрезентации русской

монархии».

Массовые ритуальные церемонии, проводившиеся в период прав*

ления Александра III, создавали новую версию национального нарра*

тива, в котором тесно связывается самодержавие и народ. Новый

миф представлял императора «самым русским среди русских», не*

разрывно соединенным с народом этническими и религиозными

узами.

Идеологи официальной народности, считает Уортман, стреми*

лись поставить монархию на национальную почву, украшая вестер*

низированную власть национальными мотивами, отсылавшими к

прошлому России. «Коронация Александра III в 1883 г. призвана бы*

ла еще раз продемонстрировать и укрепить национальный имидж

царя, обновив символику привязанности монарха к истокам народ*

ного духа в Москве.

Коронация Александра и состоявшаяся всего тринадцать лет

спустя коронация Николая II выражали не слияние западного и рус*

ского полюсов имперской культуры, но «возвращение домой»: отри*

35 Hobsbaum E. Mass*producing traditions: Europe, 1870 –1914 // Representing the

Nation: A Reader.

цание этой полярности и восхваление национальной природы рус*

ского императора. Риторика официальных и полуофициальных текс*

тов подчеркивала органические, этнические связи простого русско*

го народа с русским царем. Торжества после коронации воссоздава*

ли допетровское прошлое императорской династии средствами

изобразительного искусства, поэзии и музыки, составляя вместе по*

литическую идиому русского стиля, le style russe».

Национальная идентичность в концепциях славянофилов, за*

падников, панславистов и в официальной идеологии строилась

вокруг мотива «утраты», недостатка. Мотив «утраты» характерен,

например, не только для многих националистических проектов, но

и для травмированного индустриализацией архаического созна*

ния и сознания многих колониальных народов. Конструирование

национальной идентичности как «утраченной» будет характерно

как для советского, так и постсоветского периода (для А. Солжени*

цына и И. Глазунова, для писателей деревенщиков и части советс*

кой номенклатуры, для радикальных националистических движе*

ний и партий). Каждый национальный проект, сформулирован*

ный во второй половине XIX в., предлагал различные варианты

символического восполнения данной утраты: либо через утопию

возвращения в «материнское лоно» допетровской Руси (славяно*

филы), или путем технологического единения с Западом (западни*

ки), через объединение всех славянских племен и возвращение к

изначальному единству всего славянского мира (панслависты), или

восстановление изначального кровнородственного и религиозного

единства между царем и народом (официальный, династический).

Вышеперечисленные проекты и стратегии постоянно актуализи*

руются в российской культуре уже на протяжении более двух ве*

ков. Дискурс утраты давал законное право на вторичную колони*

зацию, переработку собственного народа, как ресурса для установ*

ления легитимности господствующих групп элит.

Несмотря на наличие нескольких проектов русской нации и оби*

лие технологий воздействия на коллективное сознание и воображе*

ние, трудно говорить о том, что к началу XX в. на территории российс*

кой империи сформировался идентификационный комплекс нацио*

нального образца; скорее, можно говорить о начале этого процесса.

Во многом все проекты превращения империи в национальное госу*

дарство остались не реализованными элитарными проектами в силу

ряда объективных причин: географической протяженности империи,

запаздывающего характера российского капитализма, и в силу этого

слабо развитого рынка прессы по сравнению с европейскими госуда*

рствами, непоследовательной политики властей в области образова*

ния (задачи ликвидации массовой безграмотности так и не были ре*

шены).

Процесс образования национальных сообществ на территории

российской империи был продолжен в советском дискурсе. Элитар*

ные национальные проекты были осуществлены в течение советско*

го периода в массовом масштабе. Именно в советский период сло*

жился национальный художественный канон, в который были вклю*

чены и «передвижники», тиражируемые вот уже более двух столе*

тий, благодаря технологиям печати; был создан литературный канон,

или национальная классика (причем как русская, так и Литературы

Союзных республик), в который вошли избранные произведения пи*

сателей XIX в.; музей стал массовым, общественным пространством,

посещение которого являлось обязательной программой советского

человека. То есть советская система продолжала проект националь*

ного строительства и формирования национальной идентичности

как русских, так и других народов новой империи. Возможно, только

здесь (а именно в послевоенный период, в 40–50*е гг. XX в.) и был

реализован проект Александра III – «национализация империи»,

превращение ее из пролетарской интернациональной в великорус*

скую. Все медиа*технологии советской власти в итоге дали продукт

«национальный по содержанию / советский по форме» вопреки из*

вестной формуле соцреализма.

Абсолютно согласимся с Л. Гудковым в том, что в конструирова*

нии русской / российской национальной идентичности главную

роль играет война и милитаризированный дискурс, что отражает

коды имперского сознания. Постоянная война, не заканчивающая*

ся и по сей день, многократно тиражируемая и постоянно воспро*

изводимая в телевизионных сериалах, кинофильмах и новостях,

российской эстраде, «интерпретировалась (и интерпретируется.

–А. Л.) как значимый компонент всего символического целого, ор*

ганического социального порядка, на котором основывалась рус*

ская держава»36. Война перманентно присутствует в российском об*

ществе как мобилизующее и организующее начало и представляет

собой механизм производства и воспроизводства национальной

идентичности через переживание пограничного смерти лиминаль*

ного, экстремального опыта.

36 Гудков Л. Негативная идентичность: Статьи 1997–2002. М.: Новое лит. обозре*

ние, ВЦИОМ *А, 2004.

Нам кажется вполне уместным привести здесь слова К. Маркса,

описываюшие Французскую империю времен Луи Бонапарта, но в

которых очень точно прослеживается аналогия с Россией: «воен*

ный мундир был их собственным парадным костюмом, война – их

поэзией, увеличенная и округленная в воображении парцелла –

отечеством, а патриотизм – идеальной формой чувства собствен*

ности»37. Как и во Франции, армия в Советском Союзе обеспечива*

ла бывших крестьян, лишенных реальной собственности, иллю*

зорным (превращенным) чувством собственности. Создавая в во*

ображении сообщество, объединенное совместным проживанием

экстремальных ситуаций на грани жизни и смерти и комплексом

жертвенности. В этом проявляется игра метонимической и мета*

форической сторон в конструкции национальной идентичности

(Х. Баба). Первая выражается в отождествлении части целому. Ар*

мия и была той частью, которая заменила собой иллюзорно отсут*

ствующую общность. Солдат в своем воображении являлся облада*

телем суверенитета нации через ее часть, «военную машину». Вой*

на и встреча со смертью для люмпенизированных служащих, ли*

шенных другой собственности, представляла собой «превращен*

ную форму» обладания собственностью в виде «Родины–Мате*

ри», «Земли». Метафорическая сторона выражалась в сравнении и

уподоблении себя архетипическим, мифологизированным обра*

зам, в избытке поставляемых медиа (заметим, что в основном эти

образы носят военизированный характер).

Современные российские социологи доказывают, что травма

войны до сих пор не преодолена в сознании россиян, постоянно про*

являясь в самых разнообразных формах, в качестве комплекса жерт*

вы и жертвенности или в «нарциссическом комплексе» победителя.

Это позволяет сказать, что в конструкции русской и современной

российской национальной идентичности присутствует ряд идеоло*

гических клише и комплексов, характерных для травмированного

сознания многих колонизированных народов. Они же воспроизво*

дятся в сознании Субъекта внутренней колонизации (мы говорим о

россиянах, колонизированных собственной Властью уже самой

практикой ведения военных действий).

37 Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Избр.

произв. в 3*х т. Т. 1. М.: Изд*во полит. лит., 1980. С. 512.

Динамика событий на территории современной России и быв*

шего Советского Союза привлекает внимание исследователя

трансформациями массового сознания. В первую очередь, это каса*

ется идентичности граждан бывшей советской империи, так быст*

ро отказавшихся от самоидентификации «советский народ» в поль*

зу локальных, или региональных идентичностей. Что повлияло на

столь быструю смену общегражданской (советской) идентичности

на региональную или этническую идентичность? Какие события и

силы играют ведущую или подчиненную роль в происходящих

трансформациях? Можно ли выявить механизмы этих трансфор*

маций? В настоящей статье автор попытается найти ответы на пос*

тавленные вопросы, используя свой опыт и наблюдения, которые

удалось накопить в ходе этносоциологических исследований, про*

водившихся в Татарстане с конца 1980*х гг.*

Для анализа важно соединить две взаимосвязанные составляю*