ОТНОШЕНИЯ СО СТРАНАМ ЗАПАДА

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

«Как только началась операция в Чечне, — писал в своих мемуарах

Борис Ельцин, — я сразу понял: вот теперь_то и настал “момент исти_

ны” в наших отношениях с Западом! Теперь попытаются прижать нас

по_настоящему!»47. Размолвка произошла всего через три_четыре ме_

сяца после примирительного (вслед за Косовским кризисом) саммита

«восьмерки» в Кельне 20 июня 1999 г. На сессии ОБСЕ в Стамбуле в

декабре 1999 г., вспоминал первый российский президент, «...западные

страны готовили крайне жесткое заявление по Чечне… По сути дела,

начинался новый этап изоляции России. Этому надо было помешать

во что бы то ни стало»48. Ответом на это послужила ключевая фраза из

выступления Ельцина, которую, по его словам, он вставил в текст во_

преки осторожным советам МИД: «Никто не имеет права критиковать

нас за Чечню». Открытое противостояние с Западом было преподне_

сено как «важная международная победа России».

На самом деле с Косовского кризиса начался краткий, но болезнен_

ный период «геополитического одиночества» Москвы 49. Хельсинкская

сессия ЕС и Стамбульский саммит ОБСЕ, проходившие на фоне на_

чавшейся второй Чеченской войны, отметили максимальную степень

международной изоляции постсоветской России. По существу ее по_

зицию полностью поддерживали только Белоруссия и Таджикистан.

Уже с начала 2000 г., однако, ситуация стала меняться в пользу Моск_

вы. Сыграло свою роль появление в Кремле нового энергичного пре_

зидента. Еще большее значение, однако, имел первоначальный эффект

разгрома основных сил боевиков, вытеснение их отрядов в горы юж_

ной Чечни и занятие российскими войсками Грозного. С середины

2000 г. чеченская проблема отошла на второй, затем и на третий план в

отношениях с Западом. Тем не менее она не исчезла совсем, приобретя

глубинный и фундаментальный характер, что особенно проявилось во

взаимоотношениях России с Советом Европы и ОБСЕ по чеченскому

вопросу.

Еще со времен историка и философа Николая Данилевского 50 мно_

гие в России убеждены, что «Европа» принципиально не признает ци_

вилизаторской роли России на Кавказе и лишь с оговорками — в Цен_

тральной Азии, хотя сами западноевропейцы были не менее жестоки_

ми завоевателями, чем русские. В 90_е годы к этим представлениям

добавилось раздражение в связи с открытыми симпатиями к чеченским

сепаратистам, проявлявшимся в странах Центральной и Восточной

Европы. В период первой кампании действовали Чеченский инфор_

мационный центр, созданная на его базе радиостанция «Свободный

Кавказ» в Кракове и филиал радиостанции в Каунасе. Эти акции, а

также символические переименования улиц и площадей в честь Джо_

хара Дудаева усилили недоверие в России к Польше и странам Балтии.

Чеченская война привела к активизации антироссийских сил (напри_

мер, УНА_УНСО) на Украине. Оживление этих сил, в свою очередь,

углубило отчуждение между Москвой и столицами бывших социали_

стических стран, взявших курс на интеграцию в западные структуры.

Тем более что необходимость такой интеграции аргументировалась

помимо прочего непредсказуемостью постсоветской России, которую

продемонстрировала война в Чечне. В Центральной и Восточной Ев_

ропе, сделали вывод в Москве, вышли на поверхность «демоны про_

шлого». Разговаривать с ними никто в Москве не собирался. В диалоге

же с Западной Европой Россия сделала упор на тему использования

европейскими политиками практики двойных стандартов. Операция

властей России в Чечне, жаловались в Москве, оценивается иначе, чем

действия правоохранительных органов Испании, Великобритании и

Франции, и даже чем акции турецкой армии в Курдистане в 80—90_х

годах.

Итак, первоначальный благодушный российский идеализм в отно_

шении Европы, столь ярко контрастировавший с подозрительностью

по отношению к США, сменился под влиянием Чеченской войны прак_

тически открытым раздражением поведением «ближнего Запада». Зна_

чительная часть российских политиков сочли позицию Парламентской

ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ) ангажированной, многие — от Жи_

риновского до Рогозина — стали позволять себе резкие и даже оскор_

бительные выражения в адрес европейских парламентариев. Россий_

ские военные резко отрицательно отнеслись к «ревизиям», которые

проводили представители ПАСЕ на Северном Кавказе. Европейским

парламентариям говорилось буквально следующее: не лезьте со своим

уставом в наш монастырь 51. Очевидно, что с точки зрения военного

командования международные обязательства России являются поме_

хой для решения задач «наведения порядка» в регионе. Важно отме_

тить, что предоставление возможности высшим и старшим офицерам

открыто заявлять и отстаивать такую точку зрения свидетельствует о

неспособности или нежелании государственного руководства России

ограничивать вмешательство военных во внешнюю политику.

С другой стороны, резкая критика ПАСЕ российскими политиками

и военными способствовала широкому информированию российской

аудитории о деятельности этой организации. Было очевидно, что в

2000 г. российские власти всерьез опасались исключения страны из

ПАСЕ и Совета Европы и вынуждены были прилагать усилия, чтобы

смягчить «необъективную» критику.

В значительной степени под влиянием чеченского опыта официаль_

ные круги России фактически пересмотрели свое отношение к одному

из фаворитов внешней политики Москвы — ОБСЕ. В 1995 г. руковод_

ство Российской Федерации дало согласие на размещение в Грозном

миссии ОБСЕ, которая пыталась играть роль посредника между феде_

ральными властями и чеченскими сепаратистами. Спустя четыре года

Россия фактически отказалась допустить ОБСЕ в район проведения

контртеррористической операции. За эти годы в стране укрепилось

отношение к ОБСЕ как к прозападной организации, интересующейся

исключительно тем, что происходит на постсоветском пространстве и

на Балканах. Это отношение нашло отражение и в принятой в июне

2000 г. новой Концепции внешней политики 52.

Ревизия отношения к международным организациям, происшедшая

под влиянием критики в связи с Чечней, коснулась и ООН, которую в

Москве по_прежнему считают основой формирования «стабильного,

справедливого и демократического миропорядка». Даже Владимир Ка_

ламанов, в то время представитель президента по наблюдению за

соблюдением прав человека в Чечне, не скрывал своего раздражения:

«Когда (мировое сообщество. — А. М., Д. Т.) постоянно выступает в

роли судей, такое положение утомляет». Российские власти однознач_

но отвергают возможность проведения международного расследования

военных преступлений в Чечне, настаивая на примате национального

суверенитета 53. Они обвиняют в одностороннем политизированном

подходе и Международный комитет Красного Креста, представители

которого действуют на Северном Кавказе с 1993 г.

На встречах с президентом США в Любляне и с президентом Фран_

ции в Москве летом 2001 г. Владимир Путин задавал коллегам схожий

вопрос: что делали бы они, если бы сепаратисты захватили Техас, а тер_

рористы высадились на юге Франции? Сравнение не производило нуж_

ного впечатления, поскольку неприятие Запада вызывали не принци_

пы суверенитета и территориальной целостности, а прежде всего ме_

тоды, которые продолжали применять российские войска в Чечне.

Объяснения российской стороны, что главная причина гибели мир_

ных жителей в результате ракетных ударов и бомбежек состояла «в том,

что террористы прятались за спинами мирного населения»54, были при_

знаны неубедительными.

В то же время политика Запада в отношении конфликта в Чечне не

всегда была столь однозначной. Во время первой чеченской кампании

руководство США в целом снисходительно относилось к действиям

ельцинской администрации на Северном Кавказе. Дошло до того, что

президент Клинтон, прибывший в мае 1995 г. в Москву на празднова_

ние 50_летия победы над фашизмом, сравнил действия Ельцина с по_

литикой Авраама Линкольна в годы Гражданской войны в США. Спустя

четыре года ситуация изменилась, и Вашингтон уже открыто осудил

неадекватное применение силы федеральными войсками в ходе так

называемой контртеррористической операции. Очевидно, что причи_

на перемены оценок заключалась прежде всего в изменении полити_

ческой конъюнктуры в самих США.

Вторая чеченская кампания, в отличие от первой, началась не на

фоне заявлений о стратегическом партнерстве Москвы и Вашингтона,

а непосредственно вслед за глубочайшим кризисом в российско_аме_

риканских отношениях, вызванным военной операцией НАТО в Ко_

сово. В существенной степени Чечня и стала ответом на интервенцию

в Косово и новую стратегическую концепцию НАТО. Ответом превен_

тивным, призванным исключить возможность военного вмешательст_

ва США и их союзников по НАТО где_либо на Кавказе — например, в

Абхазии 55. Ответом рефлективным, нацеленным на демонстрацию За_

паду отсутствия у России синдрома неприменения силы после неудач_

ного исхода первой чеченской кампании.

Политику США на Кавказе и в Центральной Азии представители

российской политической элиты обычно рассматривают в контексте

борьбы за сферы влияния и контроль над энергоресурсами. Тезис Збиг_

нева Бжезинского, что «тот, кто контролирует коммуникации, контро_

лирует регион»56, не подвергается сомнениям. Большое впечатление на

Кремль и лично на президента Ельцина произвело заявление предста_

вителей администрации Клинтона о наличии у США «жизненно важ_

ных интересов» в Кавказско_Каспийском регионе. В этой связи в Рос_

сии всегда существовали подозрения, что США были заинтересованы

в нестабильности в Чечне, чтобы устранить Россию как конкурента в

борьбе за транспортировку азербайджанской нефти. Значение «битвы

за нефть» при этом поднималось до уровня крупнейшего геополитиче_

ского столкновения, а целью политики США однозначно считалось

установление американской гегемонии в регионе.

С такими оценками роли США в регионе российское руководство

встретило вторую чеченскую кампанию. Официальная Москва в тот

момент была разочарована отказом США от формирования общего

антитеррористического фронта. Впрочем, о каком «общем фронте»

можно было говорить осенью 1999 г. на фоне широкомасштабных во_

енных действий в Чечне и волны статей в западной прессе о корруп_

ции в высших эшелонах российской власти? В России считали, что

США проявляют снисхождение к чеченским боевикам и их спонсо_

рам 57, болезненно реагировали на контакты американских диплома_

тов с Масхадовым и его представителями.

В ноябре 1999 г. министр обороны Игорь Сергеев в присутствии то_

гда еще премьер_министра Путина заявил, что США заинтересованы

в «постоянном тлении управляемого вооруженного конфликта», что

приведет к ослаблению России и установлению полного контроля США

на Северном Кавказе 58. Слова министра отразили сложившуюся в не_

драх военного ведомства негласную военно_политическую доктрину

«противостояния на двух фронтах» — западном и южном. В сентябре

2001 г., за неделю до ударов террористов по Нью_Йорку и Вашингтону,

российские силы ПВО вместе с союзниками по Договору о коллектив_

ной безопасности отрабатывали отражение одновременного и скоор_

динированного нападения на страны СНГ с запада (НАТО) и юга (та_

либы).

Справедливости ради следует отметить, что независимые российские

аналитики еще с середины 90_х годов обращали внимание на то, что

основные центры поддержки чеченских боевиков в исламском мире

были расположены в странах — традиционных клиентах США: Сау_

довской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратах, Пакистане, Йе_

мене и Иордании, а также в Турции. Большие подозрения в россий_

ских правительственных кругах долгое время вызывал факт первона_

чальной поддержки движения талибов со стороны США, а также тес_

ные отношения американских властей с Освободительной армией Ко_

сово и Национально_освободительной армией Македонии, которые

сами американские официальные источники в разное время характе_

ризовали как террористические организации. Все это порождало со_

мнения в приверженности США борьбе с терроризмом, открывало путь

спекуляциям относительно наличия у Вашингтона «тайной повестки

дня» и т. п.

Эта «тайная стратегия» представлялась в конце 90_х годов «геопо_

литически ориентированным» российским аналитикам следующим

образом. Задача_минимум Вашингтона состояла в том, чтобы отсечь

Россию от Персидского залива. Орудие исполнения этого замысла —

афганские талибы, которые должны были отвлечь внимание Москвы

от Ирака, Ирана, Балкан, заставляя ее сосредоточиваться на все более

уязвимой Центральной Азии. Талибы — креатура Пакистана, являю_

щегося союзником США. Американцы с самого начала сделали ставку

на талибов как на единственную силу, способную консолидировать

Афганистан и создать условия для транспортировки туркменского газа

в Пакистан. Ликвидация российской монополии на трубопроводы из

Центральной Азии — условие для последующего насаждения в регио_

не проамериканских режимов. Опираясь на этот плацдарм, можно бу_

дет оказывать давление не только на Россию, но также на Китай, Иран,

Индию. Что касается России, то для нее не только закрывается дорога

на юг. Следующим этапом станет проникновение агентов США в му_

сульманские республики и территории Российской Федерации (в том

числе в основные районы нефтедобычи — Татарстан, Тюмень) с целью

достижения их независимости и окончательного разрушения террито_

риальной целостности России. Это — задача_максимум. План не был

реализован лишь из_за того, что талибы не выполнили свои обязатель_

ства перед Пакистаном и США и «отбились от рук»59.

Подобные представления, никогда не излагавшиеся российскими

официальными лицами публично, являлись тем не менее характерны_

ми и весьма распространенными. Привычка мыслить категориями

«игры с нулевой суммой» еще достаточно сильна в России. Чеченская

война, «наложившаяся» на соперничество за каспийскую нефть, еще

более усилила антиамериканские отношения в российских верхах.

Антиамериканизм питал современное евразийство, которое нашло

наиболее яркого выразителя в лице философа Александра Дугина 60.

Пытаясь развить «общую евразийскую тенденцию антиамериканизма»,

Дугин предлагал союзы, выстроенные на принципе «общего врага».

Поскольку исламский мир — противник атлантизма, он является ес_

тественным союзником России. Предполагается, что ориентация на

Иран (ось Москва — Тегеран как основа евразийского геополитиче_

ского проекта и необходимый противовес американо_турецкому аль_

янсу) и Ирак («левый арабский режим») даст Москве выход к теплым

морям 61. Эти геофилософские рассуждения вполне согласуются с праг_

матическими интересами части российского бизнеса, заинтересован_

ного в нефтяных проектах в Ираке, оружейно_ядерных сделках с Ира_

ном, а также обслуживающих их политических и пропагандистских

структур.

В контексте чеченских кампаний и центрально_азиатских кризисов,

однако, неоевразийский проект выглядит недостаточно убедительно.

Понимая это, сторонники блокирования с мусульманским миром про_

тив США выдвинули тезис: Вашингтон целенаправленно использует

исламский фактор против России. По утверждению политика и пуб_

лициста Мартина Шаккума, «умелая рука» США «направляет агрес_

сивный потенциал радикальных исламских режимов в сторону Рос_

сии»62. С Шаккумом согласны некоторые высокопоставленные воен_

ные. Так, по мнению генерала армии М. Гареева, «...т. н. исламский

фактор — это хитро придуманный жупел в руках вершителей глобаль_

ной политики... “Исламская угроза” — это ловушка для нашей стра_

ны, рассчитанная на обострение обстановки внутри Российской Фе_

дерации, ее отношений со странами СНГ. Наиболее важный урок из

того, что было и происходит сегодня в Афганистане, на Кавказе, со_

стоит в том, что надо наконец развеять всю эту дымовую завесу и раз_

глядеть, что стоит за стеной международного терроризма, экстремиз_

ма, сепаратизма. И уяснить, откуда исходит настоящая угроза, перед

лицом которой необходимо объединить усилия России, всех других

стран и народов, которые намерены противостоять ей и защищать свою

независимость»63. Некоторые наблюдатели в Центральной Азии при_

держиваются схожей позиции. По мнению одного из них, «втягивание

России в борьбу (с «международным терроризмом». — А. М., Д. Т.) дает

время и возможность Западу создать дополнительные необходимые

компоненты безопасности»64.

Источник реальной угрозы для России не назван, но намек совер_

шенно прозрачен. В самом конце 90_х годов возник призрак нового

блокового противостояния на Большом Ближнем Востоке. С одной

стороны, США, Турция, страны ГУУАМ, Израиль; с другой — Россия,

Иран, Армения, Сирия, Греция 65. Военные структуры России были

озабочены расширением в 1999 г. зоны ответственности Центрального

командования Вооруженных сил США (СЕНТКОМ) на Центральную

Азию. В это время главнокомандующий СЕНТКОМ генерал Томми

Фрэнкс заявлял, что отношения США в военной области со странами

Центральной Азии будут определяться не только угрозой экстремиз_

ма, исходящей из Афганистана, но и характером отношений этих стран

с Россией. В обоих случаях речь шла о помощи в сохранении незави_

симости, суверенитета и территориальной целостности новых госу_

дарств 66. Москва, со своей стороны, была убеждена, что «импортные»

советники» не столько помогали становлению систем безопасности

новых государств, сколько преследовали собственные цели 67.

Эти цели, полагало большинство российских наблюдателей, состоя_

ли в «выдавливании» России из бассейна Каспия и замещении ее влия_

ния в регионе западным. Радикальные круги шли дальше. С их точки

зрения, «война за мировое господство, за монополизм» уже началась.

Ее «театрами военных действий» стали расширение НАТО, Югосла_

вия и Ирак. Россия, таким образом, уже находится в фокусе новой вой_

ны. Перед нею опять поставлен вопрос жизни и смерти. «Холодная

война» не закончилась 68.

Сохранению и даже укреплению традиционного геополитического

видения мира в среде российской внешне_ и военно_политической

элиты способствовали распространенные в США представления о це_

лях политики России в регионе. В этих представлениях Москва пред_

ставала неоимперской силой, стремившейся, опираясь на свое воен_

ное присутствие, создать систему зависимости новых государств от Рос_

сии, взять под контроль их ресурсы 69. «Естественный» интерес США

предотвратить гегемонию какой_либо одной страны на Кавказе или в

Центральной Азии и добиться создания в этих регионах системы мно_

гостороннего баланса сил (через утверждение «геополитического плю_

рализма») рассматривается как откровенно антироссийский.

«Неоевразийцы», бывшие в начале 90_х годов маргиналами, превра_

тились к концу десятилетия в резервный инструмент правящей элиты.

Им, однако, так и не было доверено реализовывать российскую поли_

тику. После второй чеченской кампании Москва стала чувствовать себя

увереннее в отношениях с США. В российском секторе Каспия были

обнаружены потенциально значительные запасы нефти. А в США по_

шла на убыль лихорадка, связанная с перспективами «каспийского Эль_

дорадо»70. Казахстан, Азербайджан, даже Туркмения стали проявлять

бóльшую готовность учитывать российские экономические и геополи_

тические интересы. Одновременно Центральная Азия и Кавказ заняли

заметное, но сравнительно скромное место в иерархии внешнеполити_

ческих и экономических интересов США. Более того, в Вашингтоне,

исключив незадолго до сентября 2001 г. возможность непосредствен_

ного вмешательства США в кризисы в Центральной Азии, увидели оп_

ределенную пользу в сохранении российского присутствия в регионе.

Уже к 2000 г. перед лицом вызова со стороны исламских экстреми_

стов стала постепенно складываться новая конфигурация сил, опроки_

дывавшая традиционные геополитические схемы. США, Россия, Тур_

ция, Израиль, а также Китай и даже Иран фактически оказались парт_

нерами. Творцы американской политики были вынуждены признать,

что Россия способна играть роль опоры региональной стабильности.

Сближение интересов России и Америки по Афганистану привело к ин_

ституализации сотрудничества в рамках специально созданной в 1999 г.

рабочей группы на уровне заместителей глав дипломатических ведомств.

Еще в августе 2001 г. появились сообщения о подготовке спецслужбами

США операции против бен Ладена с территории союзного Москве Тад_

жикистана. Наконец, после ударов террористов против США в сентяб_

ре 2001 г. международная коалиция стала фактом.

Среди факторов, приведших впервые после 1945 г. к военно_поли_

тическому союзу Москвы и Вашингтона, Чеченская война занимает

центральное место. «Борьба с международным терроризмом» стала

официальной основой союза. Российское руководство получило воз_

можность не только «вписать» эту войну в контекст международной

контртеррористической операции, но и утверждать, что Москва уви_

дела угрозу и стала бороться с ней раньше, чем Запад.

В прошлом Советский Союз обличал «государственный терроризм»

США (например, авиаудары по Ливии) и довольно снисходительно

относился к терактам, если они не были направлены против СССР и

его клиентов. При этом советские инструкторы сами готовили дивер_

сантов и террористов для борьбы на «антиимпериалистическом фрон_

те». Начиная с середины 90_х годов терроризм, однако, превратился в

одно из наиболее заметных явлений российской действительности.

Рейды Шамиля Басаева на Буденновск в 1995 г. и Салмана Радуева на

Кизляр в 1996 г. повергли страну в шок. Взрывы жилых домов в Моск_

ве, Каспийске и Волгодонске осенью 1999 г. создали широкую массо_

вую поддержку второй чеченской кампании, которая была официаль_

но названа «контртеррористической операцией».

Указывая на присутствие в рядах боевиков в Чечне иностранных

(арабских, афганских) «воинов джихада», проводя связь между ситуа_

цией на Северном Кавказе и в Средней Азии, даже шире — включая

Балканы и Ближний и Средний Восток, администрация Путина на всех

уровнях проводила тезис о необходимости борьбы с международным

терроризмом как главной угрозой безопасности на рубеже XX—XXI вв.

Начиная с 1999 г. Россия инициировала обсуждение проблемы терро_

ризма в рамках ООН и Группы восьми, присоединилась к Европейской

конвенции Совета Европы о пресечении терроризма, к актам против

бомбового терроризма и финансирования террористической деятель_

ности (2001 г.).

Удары террористов по США стали мощным катализатором россий_

ско_американского сближения. Отметив, что террористы перемеща_

ются из Афганистана в Чечню, чтобы воевать против российских войск,

а из Чечни в Афганистан — чтобы «убивать американцев», президент

Путин пошел не только на беспрецедентное сотрудничество спецслужб

в борьбе против общего врага, но и согласился с американским воен_

ным присутствием в Центральной Азии 71. В то же время он охаракте_

ризовал действия российских сил в Чечне как «наземную операцию

против международного терроризма на территории Северного Кавка_

за». США в ответ на время приглушили критику методов проведения

этой операции.

Путин говорил о совместной борьбе с терроризмом, о совместном по'

ложительном результате. Сформулирована сверхамбициозхная, по

существу недостижимая цель — чтобы «терроризм был искоренен,

уничтожен, ликвидирован не только в Афганистане, но и во всем мире»

для того, чтобы «граждане наших стран чувствовали себя в безопасно_

сти». Производным от этой совместной работы должно было стать «но_

вое качество отношений с США»72. Наметился стратегический курс —

через «союз с союзом» (НАТО) на основе совместного принятия реше_

ний по ряду вопросов в рамках учрежденного в мае 2002 г. Совета Рос_

сия_НАТО — к созданию новой организации безопасности, охваты_

вающей Европу, Россию и Северную Америку. Подробное рассмотре_

ние развития российско_американских отношений после осени 2001 г.,

однако, выходит за рамки нашего исследования.