ГЛАВА V. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

радикальный переворот в Афганистане, а затем направив в эту страну

свои войска «для защиты революции». Хотя переворот был неожидан_

ностью для советского руководства, а ввод войск в соседнюю страну —

шагом отчасти вынужденным, коммунистическая идеология заставляла

трактовать события в Афганистане как свидетельство расширения и

углубления «мирового революционного процесса». Присоединение

Афганистана к «странам социалистической ориентации» наглядно кон_

трастировало с крахом проамериканского режима в соседнем Иране и

публичным унижением США в ходе 250_дневного кризиса с американ_

скими дипломатами, ставшими заложниками исламских революцио_

неров.

В той Афганской войне соперничество сверхдержав наложилось на

противостояние двух тенденций внутри мусульманского мира — уме_

ренной (модернизаторской и традиционалистской) и радикальной (на_

ционалистической и фундаменталистской). Логика глобального про_

тивостояния заставляла США, опираясь на первых, заключать такти_

ческие союзы с фундаменталистами для борьбы с распространением

советского влияния. СССР, со своей стороны, опираясь на национа_

листов в борьбе с умеренными прозападными режимами, оказывался

врагом религиозных радикалов, видевших в коммунистах прежде все_

го воинствующих атеистов. Уже на исходе «холодной войны», однако,

наиболее проницательным наблюдателям становилось ясно, что му_

сульманский радикализм («фундаментализм») угрожает долгосрочным

интересам как Москвы, так и Вашингтона.

Война в Афганистане привела к глубокому кризису внешней поли_

тики Москвы на Ближнем и Среднем Востоке. Оказавшись не в со_

стоянии подавить военными средствами вооруженную оппозицию,

пользовавшуюся поддержкой извне, Советский Союз был вынужден

вывести в 1989 г. свои войска из Афганистана. Политическое и мораль_

ное поражение СССР, который впервые после 1945 г. оказался не в со_

стоянии защитить клиентский режим в соседней стране, ускорило эро_

зию, а затем и демонтаж советского присутствия в регионе — от Дама_

ска до Адена. Возник так называемый афганский синдром — боязнь

вовлечения в новый военный конфликт с мусульманским противни_

ком. Это имело последствия и для республик тогда еще советской Сред_

ней Азии, где стали распространяться идеи исламского возрождения и

мусульманской солидарности.

Последовавший вскоре распад самого Советского Союза — означав_

ший, с точки зрения руководства новой России, освобождение метро_

полии от имперского бремени и конкретно от «азиатского балласта» —

привел к политическому дроблению бывшего советского юга и сопут_

ствовавшим этому вооруженным конфликтам. В эти конфликты ока_

зались вовлечены бывшие советские войска, перешедшие под юрис_

дикцию России. В начале 90_х годов афганский синдром, которым были

охвачены и общество, и правящие элиты, требовал продолжения гео_

политического отступления России на север. Проблему обеспечения

безопасности «южного фланга» в Кремле и МИДе пытались тогда ре_

шить простым способом: прочь из «горячих точек»! Насажденный Мо_

сквой режим Наджибуллы, державшийся в Кабуле целых три года по_

сле ухода советских войск, пал, когда российское руководство оконча_

тельно отказало ему в материально_технической помощи.

Полного выхода, однако, не получилось — отчасти по «объектив_

ным причинам», отчасти из_за упорного сопротивления российских

военных, видевших в «беспорядочном политическом отступлении» уг_

розу для безопасности страны. Вплоть до первой чеченской кампании

Министерство обороны не только являлось фактически единственным

российским ведомством, «осуществлявшим присутствие» в бывших

южных республиках, — посольства еще только создавались, МИД ис_

кал специалистов и добровольцев. Гораздо важнее то, что военные от

Министерства обороны и Генерального штаба в Москве до команди_

ров на местах фактически превратились в самостоятельных или по

меньшей мере автономных «делателей» российской политики на юж_

ном направлении.

К моменту свержения Наджибуллы и занятия Кабула войсками мод_

жахедов (весна 1992 г.) уже началась гражданская война в соседнем Тад_

жикистане, в которую с самого начала оказались втянуты дислоциро_

ванные там советско_российские войска. Принятое осенью того же года

решение Москвы делами поддержать один из кланов в межтаджикском

конфликте и последовавший затем разгром местных «исламистов» си_

лами российской армии привели к новому, «таджикскому» раунду во_

влеченности России в центрально_азиатские конфликты.

Ситуация обострилась и внутри Российской Федерации. В 1991—

1992 гг. противостояние между двумя Кремлями — московским и ка_

занским — едва не привело к вооруженному конфликту в самом цен_

тре страны. Здесь благодаря разумной умеренности президента Татар_

стана Минтимера Шаймиева и выдержке федеральных властей удалось

достичь компромисса, в результате которого существенно повысился

формальный и реальный статус мусульманских республик в составе

России. Татарстан и Башкирия конституционно закрепили свой госу_

дарственный суверенитет и заключили специальные договоры с феде_

ральным Центром. Реальная угроза распада России по модели СССР

была тем самым устранена.

Москве, конечно, пришлось иметь дело с последствиями распада

Советского Союза, но это касалось периферийных территорий, преж_

де всего Кавказа. Причем если советское руководство, старавшееся ис_

пользовать нараставшие противоречия в регионе для спасения Союза,

пыталось опереться на Азербайджан, то российские власти, опасавшие_

ся усиления влияния Турции, сделали ставку на Армению и — неглас_

но — на карабахских армян. В начавшемся в августе 1992 г. грузино_

абхазском вооруженном конфликте влиятельные военно_политические

круги в Москве и на Кавказе по геополитическим, эмоционально_лич_

ным и сугубо материальным причинам поддержали абхазов. Все это

имело важные долговременные последствия. Российские власти не

только косвенно способствовали победе сепаратистской идеи на юж_

ных границах Российской Федерации, но и попустительствовали во_

енно_политической мобилизации экстремистских сил на Северном

Кавказе и их «просачиванию» в Закавказье. Там, в Абхазии, получил

свой первый боевой опыт чеченский батальон под командованием

Шамиля Басаева.

С середины 1992 г. российское правительство, круто изменив пер_

воначальной риторике «ухода на север», попыталось, напротив, стя_

нуть военно_политическое пространство бывшего СССР под флагом

миротворчества. «Продукты распада» СССР и Югославии к этому вре_

мени выстроились в дугу нестабильности, протянувшуюся от Адриа_

тики до Памира. Ближайшей целью Москвы стало прекращение огня

на постсоветском пространстве под контролем российской армии. В

начале 1993 г. устами президента Ельцина и министра иностранных дел

Козырева Россия заявила претензии на особую роль гаранта стабиль_

ности в пределах бывшего СССР. В том же году были оформлены кол_

лективные миротворческие силы СНГ в Таджикистане, в 1994 г. — в

Абхазии. Еще летом 1992 г. российские войска разместились в зоне гру_

зино_осетинского конфликта. Россия при этом еще пользовалась ав_

торитетом страны, сумевшей избежать вооруженного конфликта на

своей территории 1. Вынужденное в условиях гражданской войны и под

нажимом Москвы вступление Грузии в СНГ (конец 1993 г.) и более тес_

ная привязка Азербайджана к этой организации в результате насиль_

ственной смены власти в Баку (середина 1993 г.) подтверждали, каза_

лось, эффективность новой политики Москвы.

Повышению интереса России к Каспийскому региону после 1993 г.

существенно способствовал нефтяной фактор. Конкуренция с запад_

ными (американскими и британскими) компаниями и Турцией за право

добычи и особенно транспортировки каспийской нефти быстро при_

няла такие острые формы, что немедленно возник образ возрождаю_

щейся «Большой игры» как геополитического противоборства между

только что отбросившей коммунизм и распустившей Советский Союз

Россией и торжествующим после победы в «холодной войне» Западом

во главе с США. Идеология ушла, но различия в интересах сохрани_

лись. Более того, эти различия многим тогда представлялись фунда_

ментальными и более долговечными, чем противостояние коммуниз_

ма и «свободного мира». Традиционная геополитика в духе XIX в., ка_

залось, торжествовала.

В этой обстановке многие российские традиционалисты_евразийцы

охотно соглашались с тезисом Збигнева Бжезинского о вакууме силы

как главной характеристике региона «Большого Каспия»2. Председа_

тель думского комитета по обороне генерал_полковник Андрей Нико_

лаев предупреждал, что «в условиях нестабильности, хаоса, отсутствия

элементарного порядка» государства региона, «...занятые внутренни_

ми разборками и борьбой с терроризмом, становятся уязвимыми со

стороны внешнего окружения. Всегда находятся внешние силы, же_

лающие использовать чрезвычайно сложную внутреннюю ситуацию

исключительно в своих интересах»3. Разумеется, Бжезинский и его рос_

сийские адепты в корне расходились в качественной характеристике

этих «внешних сил».

На самом деле, однако, образ «Большой игры», воскресивший кар_

тины прежнего противоборства Российской и Османской империй и

соперничества Петербурга и Лондона, мало соответствовал реально_

стям рубежа XXI в. Вместо сложной шахматной партии, разыгрывае_

мой великими державами на карте региона, Россия столкнулась с вы_

зовом совершенно иного рода. Проблемой стала не борьба с конкурен_

тами за заполнение вакуума, а наличие самого вакуума и его принци_

пиальная незаполняемость извне — по крайней мере традиционными

способами, что угрожало постоянной нестабильностью. Этот вызов

впервые был брошен Москве еще до формального роспуска СССР, но

российское руководство поначалу его не поняло и, соответственно,

проигнорировало.

На международные последствия одностороннего провозглашения

независимости Чечни (6 сентября 1991 г.) в Москве первоначально об_

ращали мало внимания. В этот день только что созданный Госсовет

распадавшегося СССР признал независимость балтийских республик,

а самым главным вопросом были будущие отношения с Украиной.

После неудачной вялой попытки руководства РСФСР подавить «дуда_

евский мятеж» (октябрь 1991 г.) Москва, сознавая свое бессилие, фак_

тически признала независимость территории. Весной 1992 г. руковод_

ство России не только вывело из Чечни регулярные войска, но и пере_

дало генералу Дудаеву значительную часть размещенного в республи_

ке вооружения, в том числе танки, артиллерию, авиацию. В вопросе

раздела военного наследства СССР Москва, таким образом, пошла на_

встречу Грозному дальше, чем была готова идти в отношениях с Тби_

лиси или Баку.

В Москве вполне сознательно закрывали глаза на превращение не_

признанного государства во внутренний офшор, канал для масштабной

контрабанды и других незаконных финансово_экономических опера_

ций. Границы Чечни оказались открытыми и не контролируемыми в

обе стороны — во внешний мир и внутрь России. Пресловутый «при_

ватизированный метр госграницы» (реально — грозненский аэропорт,

ставший международным, но оставшийся неподконтрольным феде_

ральным властям) приносил огромные выгоды не только чеченским

вождям, но и влиятельным группам в федеральном Центре. В целом

существование де_факто независимой Чечни в 1991—1994 гг. стало ося_

заемым свидетельством не только внутренней, но и международной

немощи и рыхлости российской власти. Россия по слабости и в инте'

ресах коррумпированных групп не приняла тогда чеченский вызов, и тем

самым был дан сигнал странам региона и остальному миру: «вакуум

власти» появился уже на российской территории.

В Центральной Азии Россия внешне действовала более решитель_

но. В ходе гражданской войны в Таджикистане в 1992 г. произошли пер_

вые столкновения российских войск с исламскими боевиками на тер_

ритории бывшего СССР. Исламисты были вскоре вытеснены на тер_

риторию Афганистана, где получили убежище и помощь от местных

военно_политических группировок. Чтобы пресечь возможность воз_

вращения исламистов в Таджикистан, российские пограничники ор_

ганизовали своего рода санитарный кордон вдоль пограничной реки

Пяндж. В то же время российская политика в Таджикистане, не имея

собственных долгосрочных целей и четких ориентиров, подпала под

сильное влияние новых душанбинских властей (кулябского клана во

главе с Эмомали Рахмоновым), которые были обязаны приходом к вла_

сти российской армии.

С течением времени, однако, ситуация менялась. Россия неуклюже

попыталась силой вернуть Чечню в лоно федерации, но к 1996 г. по_

терпела тяжелое поражение и была вынуждена отступить. Это пораже_

ние имело огромный международный резонанс. Журналист, исследо_

ватель и наш соавтор Анатоль Ливен дал своей известной книге «Чеч_

ня» характерный подзаголовок «A Tombstone of Russian Power», что по

сути означает «могила российской мощи». В самой России, однако,

«первая Чечня» и Таджикистан еще рассматривались в международном

отношении как сравнительно изолированные локальные ситуации вто_

рого_третьего плана. Соответственно поражения или победы в этих

конфликтах, оставаясь чувствительными и болезненными, не рассмат_

ривались как ведущие к региональной катастрофе или, напротив, к ме_

ждународному триумфу. Россия проигрывала (в Чечне) или выигрыва_

ла (в Таджикистане) в «умеренных пределах», поскольку ставки счита_

лись сравнительно небольшими. Российская власть и общественность

готовились вновь отвернуться от тяжелого южного направления. Вско_

ре, однако, ставки стали стремительно расти.

В сентябре 1996 г., всего через месяц после сдачи «федералами» Гроз_

ного, афганские радикалы из движения «Талибан» заняли Кабул, а еще

спустя два года установили контроль над 90% территории страны. Аф_

ганских талибов в Москве в то время воспринимали с не меньшей тре_

вогой, чем на Западе в начале 80_х годов — иранских фундаментали_

стов. Хотя в 1997 г. при посредничестве Москвы и Тегерана удалось

урегулировать межтаджикский конфликт, новая угроза стабильности

Центральной Азии, исходившая теперь из Афганистана, казалась еще

более масштабной. По оценке российского посла в Душанбе, ислами_

сты и их союзники ставили перед собой задачу создания государствен_

ных образований в составе так называемого «Великого Исламского

Халифата», включающего Самарканд, Бухару, Ферганскую долину. «В

случае укрепления позиций в Центральной Азии религиозных радика_

лов, — предостерегал он, — может начаться “священная война” за соз_

дание мусульманского государства и на территории России»4.

Афганистан, однако, был хотя и самым крупным, но не единствен_

ным звеном цепи «угроз с Юга». Еще боснийская война (1992—1995 гг.)

привела к активизации мусульманского фактора на Балканах. Гораздо

бóльшие последствия имело обострение албанского вопроса. В 1997—

1998 гг. Албания оказалась фактически неуправляемой, а кризис в со_

седнем Косово (1998—1999 гг.) привел к интервенции НАТО и превра_

щению провинции в «главный террористически_криминальный очаг

в Европе»5, по выражению главы российского МИД. Весной 2001 г.

Косово стало базой для боевых действий этнических албанцев против

славянского правительства Македонии. Достигнутый летом 2001 г. ком_

промисс, для реализации условий которого НАТО по договоренности

с правительством Македонии ввело воинский контингент на террито_

рию этой страны, все еще остается хрупким. Президент Путин в 2001 г.

неоднократно сравнивал ситуацию в Македонии с Чечней, а македон_

ских албанских боевиков — с чеченскими террористами (для полноты

сравнения стоит заметить, что и некоторые действия властей Скопье,

подобно действиям Москвы, вели не к урегулированию конфликта, а

к его расширению и углублению). По мнению российского руководства,

угроза приняла трансконтинентальные масштабы: на рубеже веков в

мире сформировался исламско_экстремистский «стратегический тре_

угольник» Афганистан — Северный Кавказ — Косово 6.

Тема международного терроризма стала занимать Москву с кон_

ца 90_х годов. В 1996 г. президент Ельцин участвовал в первом «ан_

титеррористическом» саммите в египетском Шарм_эш_Шейхе, но

это участие, как и сама встреча, было скорее символическим. Тер_

роризм на Ближнем Востоке в России давно привыкли рассматри_

вать как неотъемлемую часть политического процесса и военного

противостояния в регионе; волна террора в Алжире, последовавшая

после того, как армия силой не допустила победы исламистов на

выборах, виделась как сугубо местное явление. Исламистов Недж_

меддина Эрбакана, на недолгое время ставшего премьер_министром

Турции, в Москве опасались, по_видимому, не больше, чем роман_

тиков_пантюркистов или консерваторов_геополитиков из турецко_

го генштаба. Это устоявшееся отношение не поколебали даже рей_

ды Басаева на Буденновск и Радуева на Кизляр. Перемену во взгля_

дах Москвы на регион привнес Усама бен Ладен.

Взрывы американских посольств в Кении и Танзании в 1998 г. и по_

следовавшие за ними ответные удары США по объектам в Афганиста_

не и Судане свидетельствовали: «линии фронтов» в регионе от Запад_

ного Средиземноморья до Юго_Восточной Азии кардинально измени_

лись. Борьба великих держав за регион сменялась борьбой радикалов

против Запада, Израиля и России, а также их союзников. По «талиб_

скому вопросу» США и Россия впервые оказались по одну сторону этой

новой линии фронта. Москва, резко реагировавшая в тот период на

удары США против Ирака, сравнительно спокойно отнеслась к аме_

риканской ракетной бомбардировке Афганистана.

Другое событие 1998 г. — серия индийских и пакистанских ядерных

испытаний — не только подчеркнуло общий интерес Москвы и Ва_

шингтона в сдерживании ядерного распространения. Проблема в кон_

це концов состояла не в самом факте появления ядерного оружия в

руках той или иной страны. Проблему представлял характер режима,

получившего в свое распоряжение оружие массового уничтожения. В

этой связи тревогу вызывала не Индия, а Пакистан. Реальностью ста_

ла если не «исламская ядерная бомба», то крупное — по численности

населения равное России — и внутренне нестабильное исламское го_

сударство, имеющее на вооружении ядерное оружие. Забегая вперед,

заметим, что «вторая интифада» в Палестине, начавшаяся в 2000 г. по_

сле провала арабо_израильского мирного процесса, привела к тому, что

для многих россиян впервые более естественным стало отождествлять

себя с израильтянами, чем с арабами.

В таком контексте вторая кампания на Северном Кавказе, начав_

шаяся в августе 1999 г., первоначально развивалась по контрасту с пер_

вой. Чеченцы первыми совершили набег на Дагестан, Россия проде_

монстрировала волю и способность к массированному ответному при_

менению военной силы. Вслед за последовавшей несколько недель

спустя вылазкой исламистов в Киргизии в сознании российского ру_

ководства впервые появилась жесткая смычка двух однотипных угроз —

чеченской и новой «афганской». При этом характерно, что одна из них

была внутренней, а другая внешней. Кумулятивный эффект такого со_

единения оказался мощным. Россия не только применила силу, но и

стала проводить более осознанную и внутренне более скоординиро_

ванную политику. Эта политика привела к существенным последстви_

ям для отношений Москвы со странами СНГ (Южный Кавказ и Цен_

тральная Азия), мусульманскими государствами, а также со странами

Запада, Китаем и Индией.