ХАРАКТЕР ВОЙН И ПРОТИВНИК

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

Чеченская армия, а затем чеченские партизаны оказались для феде_

ральных сил непривычным и неудобным противником. В советских, а

затем в российских военных академиях изучался преимущественно

опыт Великой Отечественной войны. Вплоть до конца 90_х годов тема

локальных войн и конфликтов практически оставалась без внимания.

Не только опыт Кавказской войны XIX в. и так называемых «чекист_

ско_войсковых» операций НКВД 20_х годов, но и локальных войн вто_

рой половины ХХ в. (вьетнамской, арабо_израильских и др.) широко

не исследовался и преподавался в лучшем случае чрезвычайно узкой

аудитории.

Только после «первой Чечни» отношение к тому, какой будет веро_

ятная следующая война, несколько изменилось. В войска наконец по_

ступила установка Министерства обороны: «Глобальной войны не бу_

дет. Вы должны готовить армию к локальным конфликтам»24. Военная

доктрина 2000 г. обратила внимание то, что в таких конфликтах прихо_

дится воевать против нерегулярных вооруженных формирований.

Влиятельный военный теоретик генерал армии Махмут Гареев в этой

связи так определил задачу российских военных. «От Вооруженных Сил

России, — писал он, — требуется первоочередная готовность к выпол_

нению боевых задач в локальных войнах, конфликтах и мобилизацион'

ная готовность к крупномасштабной региональной войне»25 (курсив

наш. — А. М., Д. Т.). При этом переход от локальной войны к крупно_

масштабной увязывался с участием в такой войне США 26.

Таким образом, на одном конце спектра возможного боевого при_

менения российских Вооруженных сил (гипотетическом) по_прежне_

му оставались стратегические воздушно_космические операции, стра_

тегические действия на театре военных действий и операции ядерных

сил, в то время как на другом (практическом) располагались миротвор_

чество и противоповстанческие действия. Причем если вначале в этой

зоне преобладало первое, то с конца 90_х военная угроза выступала, с

одной стороны, в форме «агрессий балканского типа», а с другой — «в

виде массированных террористических акций»27, координируемых из

одного или нескольких международных центров.

Реальный противник России располагал существенной военной си_

лой. Армия Ичкерии насчитывала 15 тыс. бойцов в начале 1995 г., 10—

11 тыс. в начале 1999 г., которых в обоих случаях поддерживало около

30 тыс. ополченцев 28. Численный перевес федеральных войск компен_

сировался тактикой действий преимущественно в составе мелких

групп, сковывавших и изматывавших гораздо более крупные федераль_

ные силы. Накануне взятия Грозного чеченскими отрядами (август

1996 г.) министр обороны Игорь Родионов оценивал общую числен_

ность «боевиков и вооруженных уголовников» в 3—3,5 тыс. человек.

Российский гарнизон города между тем насчитывал 7,5 тыс., но бое_

вых частей и подразделений у федералов в городе было немного 29. Во

вторую кампанию, несмотря на то, что боевики несли тяжелые потери

(по данным российского Минобороны, 14 тыс. человек только за ав_

густ 1999 — январь 2001 г.) 30, они продолжали оставаться внушитель_

ным военным фактором 31.

Аналогичная ситуация складывалась и в Центральной Азии. Число

боевиков Исламского движения Узбекистана на начало 2001 г. оцени_

валось от 300—600 до 2—7 тыс. человек 32, т. е. существенно меньше

наличных сил не только Узбекистана, но даже Киргизии с ее малень_

кой армией. Однако, представляя собой сравнительно небольшую груп_

пу в масштабах региона, исламисты были лучше организованы и осна_

щены, чем их противник — регулярные правительственные войска.

Если в Чечне России противостоит противник, как_то привязанный

к «своей» территории, то в Центральной Азии такой привязки нет. Тер_

рористы не имеют отечества. Отряды вооруженных исламистов исполь_

зуют базы в сопредельных государствах для нанесения ударов по из_

бранным целям, после чего откатываются назад для подготовки к сле_

дующему нападению. Уничтожение баз подготовки «террористов» ста_

новилось в этих условиях насущной, но вплоть до разгрома поддержи_

вавших их талибов крайне трудновыполнимой задачей.

Если перед первой кампанией ошибкой российского командования

явилась элементарная недооценка противника, то в ходе второй вой_

ны проблемой стала его дегуманизация. «Для них не существует ниче_

го человеческого», — заявил о боевиках, например, командующий объ_

единенной группировкой в Чечне генерал В. Баранов 33. Аналогичным

образом высказывались и представители правительств центрально_ази_

атских стран. «Нашему мирному народу навязывается война с ино_

странным сбродом», — заявил, например, посол Киргизии в России 34.

Все боевики официально именовались террористами и бандитами,

воюющими не за идею, а исключительно за деньги. Это отрезало путь

к переговорам, настраивало на решение задачи путем полной ликви_

дации противника — либо на затяжную войну в случае его отказа ка_

питулировать. При этом самим военным становилось все яснее, что

чисто военного решения чеченской проблемы быть не может.

Помимо высокой мобильности и относительной многочисленности

у противника российских войск были и другие сильные стороны. Джо_

хар Дудаев получил крупные арсеналы вооружения и техники. В даль_

нейшем эти арсеналы регулярно пополнялись, причем главным обра_

зом путем тайных закупок российского же оружия. Боевики были так_

же хорошо знакомы с российской (советской) военной техникой, зна_

ли ее сильные и слабые стороны. Им была известна и российская во_

енная тактика. Джохар Дудаев был генерал_майором советской Дальней

авиации; Аслан Масхадов командовал артиллерийским полком, а за_

тем был начальником ракетных войск и артиллерии дивизии; Джума

Намангани (лидер Исламского движения Узбекистана) служил десант_

ником в составе советского контингента в Афганистане.

Серьезнейшей проблемой для российских военных остается под_

держка боевиков значительной частью местного населения Чечни,

Ингушетии и Дагестана. «Мирные» днем чеченцы становятся дивер_

сантами по ночам. По всей территории республики российские вой_

ска находятся под постоянным наблюдением. Несмотря на крупные

силы, дислоцированные в районе Грозного, с заходом солнца город

военными не контролируется 35. Жесткие ответные действия федераль_

ных сил вербуют новых сторонников в ряды боевиков. К ингушам во_

енные часто относятся как к союзникам чеченцев и укрывателям бан_

дитов. Считается, что в расположенных в Ингушетии лагерях пересе_

ленцев живут семьи боевиков, которые снабжают их продовольстви_

ем 36. Даже спустя год после уничтожения «ваххабитских» анклавов в

Дагестане (многие из участников сопротивления федеральным силам

были впоследствии амнистированы) обстановка в этих районах оце_

нивалась российским военным командованием как напряженная 37. На

поддержку боевиков частью местного населения как на одну из глав_

ных проблем сослался уже в начале 2002 г. помощник президента Рос_

сии Сергей Ястржембский. Это крайне серьезный симптом: ситуация

в Чечне не может быть урегулирована, пока значительная часть насе_

ления поддерживает сепаратистов.

Трудности особого рода создает граница с Грузией, на части терри_

тории которой, не контролируемой официальным Тбилиси (Панкис_

ское ущелье, Ахметовский район), по данным российской разведки,

располагалась основная база полевого командира Руслана Гелаева 38.

Если в первую кампанию Грузия разрешила российским погранични_

кам прикрыть чеченский участок границы с юга, то во вторую кампа_

нию Тбилиси отказался это сделать. В ответ Москва стала относиться

к Грузии как к «тыловой базе чеченских террористов», каналу их связи

с внешним миром. Это серьезно осложнило российско_грузинские от_

ношения и породило подозрения в США и Западной Европе в отно_

шении конечных устремлений России (подробнее о грузино_россий_

ских отношениях в этой связи см. главу V).

Вообще гораздо более широкий международный контекст является

важным отличием второй чеченской кампании от первой. Если первая

война рассматривалась более или менее изолированно или в крайнем

случае как часть тенденции к фрагментации многонациональных го_

сударственных образований, вторая была с самого начала встроена в

контекст международного экстремизма.

Итак, к концу 1990_х годов в российской армии рядом с поблекшим,

но вплоть до начала 2000_х годов не снятым образом «враждебного За_

пада» сложился новый образ врага в виде исламского террориста_се_

паратиста_фундаменталиста. Врага непримиримого, коварного и бес_

пощадного. Противоборство с таким врагом на поле боя требовало из_

менений в российском военном искусстве.