ЧЕЧНЯ: МОДЕЛЬ ВОЙН БУДУЩЕГО ИЛИ ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ?

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

Уже упоминавшийся беспрецедентный конфликт между двумя выс_

шими лицами военной иерархии — министром Игорем Сергеевым и

начальником Генштаба Анатолием Квашниным, сугубо личностный на

поверхности, объективно отразил фундаментальные проблемы, без

решения которых никакая осмысленная военная реформа в России

невозможна. Официальные военные историки отмечают, что в 1991 г.

произошел «глубокий разлом» в военной стратегии, вследствие чего

«утратили силу все или почти все стратегические ценности, сформи_

ровавшиеся после октября 1917 г., полностью пересмотрена официаль_

ная система оборонных задач»11. Речь, очевидно, идет об отказе от те_

зиса противостояния «мировому империализму» и вытекающих из это_

го задач «защиты социалистического отечества», «пролетарского ин_

тернационализма», «интернациональной помощи» участникам «анти_

империалистической борьбы» и т. д.

Это так, но следует иметь в виду, что на практике классовый харак_

тер советской военной доктрины был еще в 30_е годы выхолощен, а

форма приспособлена к конкретным геополитическим реальностям.

В начале 90_х, окончательно «отрекшись от старого мира» марксизма_

ленинизма и с облегчением «отряхнув его прах» со своих сапог, рос_

сийская военно_политическая мысль стала сразу же маршировать из

ХХ в. не вперед в XXI, а назад в XIX. В Министерстве обороны и Ген_

штабе состоялся ренессанс традиционной до архаизма геополитики —

в духе «баланса сил» и борьбы за «сферы влияния».

Никто не оспаривал, впрочем, что окончание «холодной войны»

сразу же свело к минимуму угрозу крупномасштабной войны между

Россией и Западом. На какое_то непродолжительное время открылась

перспектива создания единого пространства безопасности — зоны ста'

бильного мира, включающей Северную Америку, Европу и Россию 12. В

этот период наиболее реальной угрозой безопасности России стали

вооруженные конфликты на постсоветском пространстве. В 1992—

1993 гг. российские войска практически одновременно приступили к

осуществлению нескольких миротворческих операций — в Молдавии,

на Кавказе и в Центральной Азии. Чеченский конфликт рассматри_

вался тогда в Москве как звено в ряду ситуаций, где «агрессивный на_

ционализм» ставил под вопрос целостность государств СНГ. Перед пер_

вой кампанией Чечня, таким образом, считалась локальной пробле_

мой в условиях отсутствия крупномасштабных угроз.

«Основы военной доктрины Российской Федерации» (ноябрь

1993 г.), как уже отмечалось, не дали ясного ответа на вопрос о харак_

тере и источниках военных угроз для России. Между тем отношения с

США и странами НАТО к этому времени не только не вышли на уро_

вень партнерских, но стали очевидно стагнировать. Первая волна кон_

фликтов на почве «постсоветского размежевания» была остановлена.

В то же время «Основы…» открывали путь к применению вооружен_

ных сил внутри России. Задуманное военными как легитимация пост_

фактум их участия в разгроме мятежа Верховного совета в Москве в

октябре 1993 г., это положение год спустя облегчило использование

Кремлем армии для борьбы с чеченскими сепаратистами.

Первая кампания на Северном Кавказе проходила параллельно с

дальнейшим ухудшением отношений с Западом. Планы расширения

НАТО на восток заставили Ельцина уже в декабре 1994 г. на саммите

ОБСЕ говорить о наступлении «холодного мира» в Европе, а авиаци_

онные удары США по позициям боснийских сербов летом и осенью

1995 г. спровоцировали президента России на предостережения в ад_

рес Вашингтона от сползания к «третьей мировой войне». К моменту

завершения первой чеченской кампании в российском военно_поли_

тическом руководстве существовал большой разброс мнений по вопро_

су об актуальных и особенно будущих угрозах.

Часть деятелей (преимущественно гражданские), исходя из опыта

Чечни, настаивала на приоритете внутренних угроз безопасности.

Свидетельством этого подхода стала Концепция национальной безо_

пасности, составленная под руководством секретаря Совбеза Ивана

Рыбкина и утвержденная в декабре 1997 г. Профессиональные воен_

ные, напротив, все больше тяготели к традиционному комплексу пред_

ставлений. В не предназначавшемся для печати и потому откровенном

заявлении министра обороны И. Родионова (декабрь 1996 г.) в качест_

ве потенциальных источников угроз безопасности России перечисля_

лись страны НАТО, Иран, Пакистан, Китай и Япония — иными сло_

вами, полный набор вероятных противников СССР (и практически весь

перечень соседей России).

К моменту начала второй чеченской кампании США уже вновь фи_

гурировали в роли главного потенциального противника России. Рас_

ширение НАТО, ставшее фактом в марте 1999 г. вопреки протестам и

угрозам Москвы, и воздушная война западного альянса против Юго_

славии (март — июнь 1999 г.) поставили Россию и Запад на грань воо_

руженной конфронтации 13. Летом 1999 г. Россия провела самые круп_

ные за постсоветский период военные учения, в ходе которых ее Даль_

няя авиация отрабатывала пуски ядерных крылатых ракет по объектам

НАТО, а генеральные штабы России и Белоруссии принимали учебное

решение о применении тактического ядерного оружия для защиты

подвергнувшегося по сценарию учений нападению Калининграда.

Поздней осенью 1999 г. во время своего последнего официального ви_

зита в Пекин Борис Ельцин, реагируя на критику чеченской кампании

в американской прессе, публично предупредил президента США, что_

бы он «ни на минуту, ни на секунду» не забывал о ракетно_ядерном

потенциале России. Круг, казалось, замкнулся.

В концептуальных документах, принятых в первой половине 2000 г.

(новой военной доктрине и концепции национальной безопасности),

главной идеей стало противостояние «глобальному гегемонизму и дик_

тату» США, «натоцентризму» в Европе и «ставке на силу в решении

кризисов», которая нашла проявление в практике «гуманитарных ин_

тервенций» по косовскому сценарию. Эти доктринальные положения,

утвержденные Владимиром Путиным вскоре после его прихода в

Кремль, были подкреплены не только продолжившейся практикой

учений, но и характером закупок вооружений.

В то же время в действительности происходило реальное формиро_

вание если не «южного фронта», то своего рода геополитического ру_

бежа, на котором России противостоял нетрадиционный или, напро_

тив, именно традиционный противник. В 80_е годы афганские моджа_

хеды рассматривались в Москве в качестве агентов конкурирующей

сверхдержавы США, в меньшей степени — соседних Пакистана и Ки_

тая, с которыми у СССР были напряженные отношения. В самом на_

чале 90_х главный вызов южным рубежам СНГ, по мнению консерва_

тивных и центристских (включая военных) кругов в Москве, исходил

от пантюркистского экспансионизма Анкары; по мнению многих ли_

бералов_западников — от «революционного фундаментализма» Теге_

рана. Речь, иными словами, шла о различных наборах государств. С

середины и особенно с конца 90_х годов постепенно стал утверждаться

принципиально иной взгляд на характер «угрозы с юга». Главным про_

тивником на южном направлении был названо не отдельное государ_

ство, а явление. Это явление было определено как международный тер_

роризм.

Летом драматичного для России 1999 г., когда только что завершил_

ся Косовский кризис и все внимание политического и военного руко_

водства было обращено на НАТО и его новую стратегическую концеп_

цию «гуманитарной интервенции», Шамиль Басаев и Хаттаб заканчи_

вали подготовку к вторжению в Дагестан, а боевики Исламского дви_

жения Узбекистана просачивались на территорию Киргизии для удара

в направлении Ферганской долины. В августе 1999 г., когда вновь воз_

ник реальный фронт на Северном Кавказе, практически одновремен_

но был открыт второй фронт — в Центральной Азии. Так действитель_

ная угроза (с юга) наложилась на виртуальную (с запада).

Пока в Москве не возобладала концепция угрозы со стороны меж_

дународного терроризма, даже события на Балканах трактовались в

привычных терминах противостояния великих держав. В период Бос_

нийского кризиса (1992—1995 гг.) стороны конфликта упрощенно вос_

принимались в качестве «представителей» трех главных внешних сил —

США/Турции (мусульмане), Германии/Западной Европы (хорваты),

России (сербы). При этом первые две, несмотря на все различия и раз_

ногласия, объединились против третьей — фактически в соответствии

с логикой «холодной войны». В ходе Косовского кризиса (1998—

1999 гг.), несмотря на все неприятие Россией действий США, в Моск_

ве постепенно вызревало убеждение, что хотя Вашингтон и может вре_

менно использовать албанский фактор (для разрушения режима Сло_

бодана Милошевича в Белграде), он не способен контролировать его в

перспективе. «Сербская проблема» могла быть сведена в конечном счете

к личности Милошевича, албанская оказалась гораздо менее «подат_

ливой».

Перспектива выхода албанского фактора из_под контроля оказалась

очень близкой. Уже в вышедшем на поверхность в 2001 г. кризисе в

Македонии, где этот фактор вновь заявил о себе, Россия и страны НАТО

фактически оказались на одной стороне. Правда, российское руково_

дство и СМИ постоянно проводили параллель между чеченскими бое_

виками и албанскими сепаратистами в Македонии. На Западе если

вообще сравнивали Македонию и Чечню, то в смысле непропорцио_

нального и контрпродуктивного ответа правительственных сил на вы_

зов боевиков. Тем не менее сближение позиций России и Запада на

Балканах было налицо. Такому сближению, безусловно, способство_

вала смена власти в Белграде в результате состоявшихся осенью 2000 г.

президентских выборов, но это обстоятельство лишь подчеркнуло, что

режим Милошевича был искусственным препятствием на пути к рос_

сийско_западному взаимодействию на Балканах.

События самого конца 90_х годов на «южном фланге», таким обра_

зом, вели к кардинальному изменению в расстановке сил в мире. Во_

прос о противниках и союзниках России, только что, казалось бы, про_

ясненный в Косово, предстал в совершенно ином свете. Российские

спецслужбы выяснили, что международные связи северокавказских и

центрально_азиатских боевиков вели к Усаме бен Ладену, афганским

талибам, а также различным экстремистским арабским организациям

(ХАМАС, «Исламский джихад», «Хезболла»). Неожиданно для себя

самой Россия обнаружила, что в качестве мишени атак террористов

она оказалась к одном ряду с Америкой, странами НАТО и Израилем

(подробнее международные сюжеты будут рассмотрены в главе V).

В этой связи в принятых в 2000 г. концепции национальной безо_

пасности и военной доктрине наряду с резкой — сказалась инерция

Косово — критикой действий США и НАТО появились некоторые но_

вые мотивы. Так, была особо выделена угроза, исходящая от деятель_

ности «экстремистских, националистических, религиозных, сепарати_

стских, террористических движений, организаций и структур»14. Хотя

внутренние конфликты типа чеченского и рассматривались в них как

канал давления на Россию извне, а бывшие южные республики

СССР — как объект борьбы за сферы влияния, речь уже не шла исклю_

чительно о соперничестве между Россией и странами НАТО. Было сде_

лано важное признание, что экономический кризис и социальная на_

пряженность внутри новых государств стимулируют воинствующий на_

ционализм, религиозный экстремизм, а также нетрадиционные виды

опасности — трансграничную преступность и международный терро_

ризм 15. Именно последний стал рассматриваться в качестве наиболее

актуальной угрозы для России.

Реальность борьбы с сепаратистами, повстанцами и террористами

серьезно повлияла на внутреннюю дискуссию в силовых ведомствах и

руководстве страны об источниках угроз и характере войн будущего.

Вынужденная сосредоточенность на войнах на южном направлении

заставляла российских военных (подчеркнем: поневоле) переосмыс_

ливать всю стратегическую картину мира. Прежние детально разме_

ченные карты советского Генштаба, которыми по инерции еще долго

продолжали пользоваться, оказались неактуальными, новых просто не

существовало 16. Назначенный в марте 2001 г. министром обороны Сер_

гей Иванов в своем первом публичном заявлении специально выделил

лишь две актуальные проблемы военной безопасности России — об_

становку на Северном Кавказе и в Центральной Азии 17.

Тем не менее вплоть до сентября 2001 г. политическое руководство

России было еще не в состоянии отказаться от формулы «НАТО — глав_

ный потенциальный противник». Военные же в отсутствие четких ру_

ководящих указаний сформулировали своеобразную стратегию «полу_

тора войн». Речь в ней шла об угрозе «агрессии балканского типа» со

стороны США и НАТО в Европе в сочетании с вооруженным выступ_

лением исламистов на Кавказе и/или в Центральной Азии. Именно

такой сценарий войны на два фронта — одновременно против «запад_

ных» и «южных» — был положен в основу учений ПВО стран СНГ «Бое_

вое содружество_2001»18. В таком фантасмагорическом сценарии уче_

ний соединились два тезиса — о реальности нападения НАТО на Рос_

сию и о наличии авиации у исламистов. Следует напомнить, что объе_

диненная система ПВО, финансирующаяся из российского бюджета,

является единственной интегрированной военной системой в рамках

СНГ.

Итак, постепенно и вопреки глубоко укоренившимся, особенно в

военной среде, представлениям вектор внешних военных угроз безо_

пасности России смещается с западного направления в сторону юж_

ного. Чеченские войны и растущая нестабильность в Центральной Азии

исподволь готовили революцию в современном российском военно_

политическом и стратегическом мышлении и военном строительстве.

Удары террористов_камикадзе по объектам в США в 2001 г. создали

благоприятные условия для того, чтобы президент Путин мог объявить

об окончании по существу эпохи противостояния с Западом — не толь_

ко идеологического, но и геополитического и военно_стратегическо_

го. Наступило «время Юга».