ГЛАВА IV. ВОЙНА И ВОЕННЫЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

после распада СССР продолжала действовать советская доктрина, пуб_

личный вариант которой был обнародован в 1988 г. в качестве военной

доктрины Организации Варшавского договора. По существу это был

документ, нацеленный на стабилизацию противостояния между Вос_

током и Западом на пониженном уровне. Официальную военную док_

трину собственно СССР принять не успели, но наработки, дискуссии

1990—1991 гг. были использованы при подготовке «Основ военной док_

трины Российской Федерации», принятых в ноябре 1993 г. Несмотря

на размытый характер этого документа и отсутствие в нем указания на

вероятного противника, Вооруженные силы страны — по умолчанию —

по_прежнему предназначались главным образом для ведения крупно_

масштабной войны с США и НАТО.

Во второй половине 90_х годов первая волна расширения НАТО и

особенно косовский кризис 1999 г. привели к почти полному восста_

новлению в сознании российского военного руководства традицион_

ной западной угрозы. Реставрация стратегического мышления была бы

полной, если бы не Чечня. Именно война на Северном Кавказе и си_

туация в Центральной Азии «вбивали клин» между виртуальной и ре_

альной опасностью. Парадоксом последнего десятилетия ХХ в. стало

то, что на фоне усиления антиамериканской, антинатовской направ_

ленности российской военной доктрины и сопутствующей ей практи_

ки военных учений и закупок вооружений на деле российская военная

организация была все больше вынуждена разворачиваться в южном

направлении.

Этой стратегической сменой вех значение Чеченской войны 2 для

российской военной организации не исчерпывается. Как и любая во_

енная кампания, «первая чеченская» дала объективное заключение о

состоянии российской военной организации и ее компонентов (Во_

оруженных сил, Внутренних войск, сил безопасности), их боеспособ_

ности и боеготовности, качества офицерского и рядового состава, ком_

петентности военного командования и политического руководства. Эта

«внеплановая проверка» продемонстрировала неготовность военной

организации к парированию реальных вызовов безопасности страны.

В результате именно Чечня и типологически связанная с ней перспек_

тива вовлечения в конфликты в Центральной Азии стали объективным

стимулом к глубокой военной реформе в России — которая, пережив ряд

фальстартов, до сих пор (лето 2002 г.) фактически не началась.

Военная реформа, разумеется, не сводима к реформе одних лишь

Вооруженных сил и тем более к их простой структурной оптимизации

в соответствии с уменьшившимися экономическими возможностями

государства. Чечня наглядно продемонстрировала, что в России — в

отличие от СССР — практически не существует единой слаженной во_

енной организации. Минобороны, МВД, пограничники и спецслуж_

бы, когда_то связанные железной дисциплиной КПСС и беспрекослов_

но признававшие «руководящую роль» и арбитраж ее ЦК, преврати_

лись в группы лоббистов, соперничающих за влияние на президента,

правительство и парламент. Координация отношений внутри военной

организации стала насущной задачей российского государства.

Россия в прошлом вела войны на собственной территории, но то

была Россия авторитарная или тоталитарная. Чеченская война поста_

вила фундаментальные политические, правовые, этические проблемы

гражданско_военных отношений 3, к решению которых силовые струк_

туры, государство и общество в целом оказались совершенно не гото_

вы. Война не только выявила, но и отчасти усугубила плохую управляе'

мость военной организации. Откровенно не желая заниматься ее ре_

формированием, первый президент России фактически предоставил

военных самим себе, очертив для них одновременно пределы полити_

ческой активности, которые они не должны были преступать. Не все

подчинились этому ограничению. Чеченская война привела к появле_

нию популярных генералов, некоторые из которых — Лев Рохлин, Вла_

димир Шаманов и др. — ушли в публичную политику. В то же время

резко ослабла — по сравнению с советским периодом — способность и

готовность государственных лидеров осуществлять повседневный кон_

троль над военной организацией. Вторая чеченская кампания привела

к появлению другого феномена — призыва во власть нового отряда

силовиков — офицеров спецслужб, а также привлечения армейских

генералов к выполнению роли представителей центральной власти в

регионах. В целом Чечня, как уже отмечалось в главе II, стала пробой

сил между тенденциями к демократизации российской политической

системы и к утверждению нового авторитаризма. Война создала угрозу

нарождающемуся гражданскому обществу и вместе с тем, бросив ему

вызов, тем самым стимулировала его развитие.

Российская армия и чеченские повстанцы воевали в основном ору_

жием, созданным в СССР для не состоявшейся третьей мировой вой_

ны. В ходе войны на Кавказе выяснились не столько сильные и слабые

стороны этого оружия, сколько неэффективность тяжелых вооруже_

ний периода «холодной войны» в условиях низкотехнологичных кон_

фликтов нового поколения, в которых преобладала «культура Калаш_

никова». В то же время из_за недостатка средств российская оборон_

ная промышленность не могла обеспечить войска высокотехнологич_

ными средствами разведки, связи и управления, что приводило к тя_

желым неудачам и потерям. Это создало серьезную и трудноразреши_

мую проблему в рамках военно_технической политики. Война, одна_

ко, стимулировала лишь поверхностные изменения внутри российского

военно_промышленного комплекса, не остановив его глубокую дегра_

дацию.

Война, ставшая колоссальным стрессом для общества и государст_

ва, была и остается прежде всего серьезным и жестоким испытанием

для самих военнослужащих. Предназначение вооруженных сил фак_

тически изменилось, причем коренным образом. Воспитанная в со_

ветский период на примерах войн в защиту отечества от внешнего за_

хватчика, российская армия на деле превращается в инструмент защи_

ты интересов государства по периметру границ, в том числе воюя на

собственной территории. Это требует совсем иной военной идеологии,

иной системы воспитания солдат и офицеров.

Война в Чечне впервые ввела российских военных в среду острого

информационного противоборства, к которому они вначале оказались

совершенно не готовы, несмотря на существовавший десятилетия ап_

парат пропаганды на войска противника. Проиграв первый раунд, во_

енные оправились и уже с началом второй кампании жестко и реши_

тельно повели информационную войну против противника на поле боя

и одновременно против тех, кого они причислили к пособникам врага

внутри страны. В результате этого «контрнаступления» не только сво_

бодный доступ к информации, но и свобода слова в стране оказались

под вопросом.

В этой главе мы попытаемся ответить на вопрос, какие процессы в

рамках российской военной организации спровоцировала, затормозила

или деформировала Чеченская война. Проще говоря, что означала эта

война для тех, кому было приказано ее вести? Чему она их научила или

должна была научить? Какими они стали на этой еще не оконченной

войне? Начнем с рассмотрения войны как единственно объективного

«генерального инспектора» состояния силовых структур.