ИСЛАМСКИЙ РАДИКАЛИЗМ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 

Облечение чеченского этнонационализма в религиозную форму,

апелляция сепаратистов к лозунгу священной войны способствовали

пробуждению как националистических, так и религиозных настроений

среди других мусульманских этносов Северного Кавказа. Причем по

мере продолжения и ожесточения конфликта, поражений российских

войск у части людей, особенно среди северокавказской молодежи, воз_

никала эйфория национального и религиозного самоутверждения по_

средством солидарности с чеченцами. Открытая поддержка чеченского

сепаратизма становилась своего рода средством преодоления комплек_

са неполноценности, компенсацией за понижение социального стату_

са, за отношение к себе как к человеку второго сорта (кличка «лицо кав_

казской национальности» воспринималась все болезненнее), за невоз_

можность найти благополучную нишу в постсоветском обществе.

Возможность непосредственного приобщения к чеченскому сопро_

тивлению могла быть достигнута несколькими путями. Одним из наи_

более распространенных в 90_х годах было участие в разного рода ис_

ламских кружках, учебных лагерях, финансирововашихся как из_за

рубежа, так и на чеченские деньги, в которых религиозное обучение

дополнялось изучением военного дела, приобретением навыков веде_

ния боевых действий.

Вербовка и подготовка боевиков из северокавказской молодежи —

одна из наиболее запутанных сторон чеченского конфликта, обросшая

множеством легенд и откровенных небылиц. Объяснением тому слу_

жит парадоксальное на первый взгляд совпадение желаний российских

спецслужб и чеченских сепаратистов, всячески старавшихся завысить

степень поддержки мусульманскими этносами Северного Кавказа че_

ченского сепаратизма. Для чеченцев выпячивание этого обстоятельст_

ва служило подтверждением значимости их роли в регионе, изображе_

нием конфликта между Чечней и Москвой предтечей регионального

конфликта, в котором им будет принадлежать главная роль. Россий_

ским чиновникам и особенно «силовикам» вовлеченность в чеченский

конфликт представителей других мусульманских народов давала воз_

можность еще более повысить свой статус борцов за сохранение цело_

стности России. Кроме того, проникновение из Чечни поддерживае_

мого из_за рубежа исламского радикализма обыгрывалось местными

правящими элитами, которые настойчиво выставляли себя в глазах

московского начальства главными борцами против «ваххабизма».

Исследователь, который пытается объективно определить реальный

уровень влияния радикального ислама на Северном Кавказе, сталки_

вается с огромным количеством трудностей и вынужден полагаться

скорее на косвенные, чем на прямые свидетельства 24 и статистические

данные (зачастую сознательно фальсифицируемые), а порой — на соб_

ственную интуицию.

Наиболее прочные связи чеченские исламские радикалы имели с

единомышленниками в Дагестане. Однако сам по себе исламский ра_

дикализм как идеология, как движение — эклектичное и разрознен_

ное, не имеющее единых организационных форм — складывался в этой

республике вне зависимости от чеченских событий, а его лидеры не

выдвигали сепаратистских лозунгов. В Дагестане у исламского ради_

кализма были социальные причины. Изначально местное «исламское

поле» было свободно от конфронтационных идей джихада. Действо_

вавшие в Дагестане исламские политики и идеологи, в том числе такие

влиятельные, как один из основателей Исламской партии освобожде_

ния Ахмед_кади Ахтаев, наиболее авторитетный на Северном Кавказе

проповедник фундаменталистского ислама Багауддин Мухаммад, не

ставили целью отделение от России мусульманских анклавов. Их зада_

чи лежали в религиозно_просветительской и социальной сферах.

До середины 90_х годов позиция исламских радикалов Дагестана в

отношении чеченского сепаратизма носила двойственный характер.

Признавая за чеченцами право самим определять, оставаться в составе

Федерации или добиваться полной независимости, и сотрудничая с

чеченским сопротивлением, дагестанские исламисты не стремились к

распространению ирредентистских идей по всему Северному Кавказу.

Правда, на состоявшемся в середине 90_х годов совещании руководи_

тели дагестанских джамаатов (исламских общин) допускалась возмож_

ность вооруженного конфликта с Россией, но только если Москва пер_

вая предпримет в отношении них действия, аналогичные тем, на кото_

рые она пошла в Чечне. Исламские радикалы отдавали себе отчет, что

в Дагестане сепаратистские настроения неизбежно нарушат этниче_

ское равновесие, что приведет к гражданской войне. К тому же они

составляли в республике меньшинство.

Дагестанским мусульманам присущи четыре уровня идентичности —

этническая, дагестанская, мусульманская и российская. Ощущение ими

принадлежности к России служит базой стабильности в обществе.

Показательно, что и последователи радикального ислама, и их оппо_

ненты из числа традиционалистов и институционального духовенства

считают Россию своей родиной и возражают, когда их пытаются пред_

ставить инородным элементом. Для иллюстрации приведем высказы_

вание бывшего в середине 90_х годов главой Союза мусульман России

депутата Госдумы склонного к радикализму Надиршаха Хачилаева:

«Мусульмане не должны чувствовать себя пасынками в своем отечест_

ве»25 и слова противника «ваххабитов» председателя Духовного управ_

ления мусульман Дагестана Сайид_Мухаммада Абубакарова, который

с сожалением констатировал: «...понимание того, что последователи

исламской религии тоже полноценные россияне и такие же хозяева

государства, а не пасынки, еще не скоро будет осознано в отдельных

государственных структурах, а особенно... в средствах массовой инфор_

мации»26.

Вопрос о том, насколько чеченские сепаратисты на самом деле рас_

считывали опереться на дагестанских единомышленников и надеялись

на создание общего, вне пределов России, чечено_дагестанского госу_

дарства, не столь прост, как представляли в конце 90_х годов некото_

рые комментаторы. Действительно, в Чечне велось немало разговоров

о создании такого государства. В апреле 1998 г. в Грозном был созван

Конгресс народов Чечни и Дагестана, руководство которого, прежде

всего его лидер Басаев, неоднократно заявляло о необходимости и не_

избежности слияния Дагестана и Чечни. «Победа ислама на Кавказе, —

сказал в своем выступлении на Конгрессе глава чеченского «министер_

ства иностранных дел» Мовлади Удугов, — неизбежна, если народы

Чечни и Дагестана окажутся свободными от влияния Москвы и ее при_

служников в Махачкале». Соглашаясь с Удуговым, председатель испол_

нительного комитета Союза аварских джамаатов М. Гусейнов говорил,

что «у Дагестана появился исторический шанс стать независимым и

свободным, и для его реализации необходимо объединение с Ичкери_

ей, и это объединение должно происходить под знаменем ислама»27.

Другое дело, как воспринималась эта идея в Дагестане — среди его

этнических элит и в различных этнических сообществах. Их реакция

на чеченские призывы была скорее осторожно_негативной, чем бла_

гоприятной. Элиты прекрасно понимали, что создание единого има_

мата фактически означает перераспределение политической и эконо_

мической власти в Дагестане в пользу амбициозных чеченцев, лидеры

которых лелеяли идею выхода к Каспийскому морю. Это не только

обеспечило бы им контроль над проходящим по Дагестану нефтепро_

воду, доступ к рыбным ресурсам, но и давало Чечне реальный выход во

внешний мир (80_километровая граница с Грузией труднодоступна и

ненадежна), что в глазах сепаратистов означало укрепление чеченско_

го суверенитета. Это не устраивало дагестанцев, не говоря уже о том,

что чечено_дагестанское слияние на исламской почве неизбежно вы_

звало бы крайне негативную реакцию Москвы. Чеченская инициати_

ва создания единого государства по сути втягивала Дагестан в жесткое

противостояние с федеральным Центром, при любом исходе которого

положение в республике дестабилизировалось бы.

Однако, повторяем, полного единства мнений относительно «вах_

хабитов» в республике не существовало. Во_первых, часть местного

руководства по разным причинам — «на всякий случай», в силу родст_

венных отношений и т. д. — сохраняла с ними контакты, во_вторых, в

Дагестане сформировалась религиозно_политическая контрэлита, ко_

торая рассчитывала с помощью чеченцев укрепить свое влияние. Взаи_

модействие исламистов Дагестана и чеченцев продолжало развивать_

ся. Басаев, Хаттаб рассматривали дагестанских исламистов как своего

рода мост между Чечней и Дагестаном. Кроме того, они надеялись, что

сотрудничество с дагестанскими духовными лидерами укрепит их ав_

торитет в глазах собственных приверженцев в Чечне и на всем Север_

ном Кавказе.

В свою очередь, преследуемые властью исламские радикалы Даге_

стана также нуждались в поддержке — пропагандистской, политиче_

ской и даже силовой. В 1996 г. состоялась знаменитая хиджра 28 — пе_

реезд Багауддина Мухаммада и сотен его сторонников в Чечню, где они

фактически получили политическое убежище и откуда могли продол_

жать оказывать влияние на положение дел внутри Дагестана. Чечен_

ский и дагестанский исламизм, хотя и имели разные внутренние кор_

ни (в первом случае основой были сепаратистские устремления, во вто_

ром — социальные проблемы), подпитывали друг друга. С другой сто_

роны, союзнические отношения чеченских и дагестанских исламистов

сужали базу последних, что стало особенно очевидно после вторжения

в 1999 г. Басаева в Дагестан, когда бóльшая часть дагестанцев выступи_

ла против этого. Кроме того, надо иметь в виду, что в составе «армии

вторжения» было большое число дагестанских «мухаджиров», в свое

время вынужденных мигрировать в Чечню и рассчитывавших взять

реванш за былые притеснения.