6.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 

— Что значит «ан-нек-си-ро-вать»? Вы хо­тите сказать — «украсть», украсть нашу землю?

Перепуганные домочадцы с трудом утащи­ли его в дом и тщетно пытались успокоить.

Вся деревня пришла в смятение. Государ­ство вынесло приговор нашей земле и при­ютившимся на ней скромным домишкам, вет­хим сараям, лавочкам и мастерским, так что теперь нашу землю можно было скупить за бесценок, и у тех, кто на ней работал, кто лю­бил ее, кто на ней жил, не останется даже кры­ши над головой.

Для дядюшки и прочих беженцев-эмигран­тов нашей семьи, для всех переживших войну соседей все это самым ужасным образом напо­минало случившееся несколько лет назад в войну и казалось повторением трагедии: у них против воли отбирали землю; их фермы, их са­ды, их сбережения, более того — самая их душа и все, что было для нее драгоценно, все, чем она жила, — все это в один момент оказалось отобрано... людьми... в униформе... которые твердили... что они только исполняют приказ... которые получили право распоряжаться чу­жой жизнью...

Дядя Зовар временно помешался.

На следующий день, когда притарахтели бульдозеры, дядюшка бушевал в полях, вопя, бранясь на чем свет и грозя кулаком супоста­там. Буль­дозеристы, конечно, не знали венгерского и потому понятия не имели, что им кричит этот бесноватый. А дядюшка кричал: «О Божьих са­дах вы знаете столько же, сколько курица об ал­фавите!»

В ярости и отчаянии дядюшка сгреб с зем­ли целую пригоршню мелкого гравия и изо всей силы запустил им в ближайший экскава­тор. Камешки со звоном ударились в ковш, словно горсть песка в железную стену.

Два дюжих молодца препроводили дядю домой, крепко держа за руки. Пока его без це­ремоний волокли по дороге, не обращая вни­мания на то, что он даже перестал упираться, дядюшка плакал. «Держите этого старика от нас подальше!» — прорычали они, толкнув его в спину так, что он едва не перелетел через по­рог. Мы с тетушкой поймали его в свои объятия и увели в дом, а жуткие громилы вернулись к своим машинам.

Дядюшка был безутешен. Он кричал: «У меня нож открыл­ся в кармане!» Это известное каждому мадьяру присловье выражает ту ситуацию, когда чело­век в крайнем отчаянии и ничего не в силах изменить. Все семейство в тревоге и растерян­ности сбилось в кучку. Послышался шепот: «Надо ребенка... Давайте сюда ребенка... Да-да, ребенка».

Я робко подошла к дядюшке, и он со слеза­ми на глазах схватил меня за руки. Говорил он так быстро, что я не могла понять ни слова. Но более чем понятен был сам тон: все его надеж­ды и страхи, скрытые за словами, я чувствовала как свои, и мне тоже хотелось плакать — пла­кать по моему дядюшке и по всем людям мира, плакать, пока хватит слез.

Вся община молилась о том, чтобы Дорож­ная служба опомнилась, чтобы бюрократы передумали и раскаялись, и отреклись от своих планов, чтобы перестали копать землю, чтобы Господь избавил нас от этой автомагистраль­ной чумы на веки вечные.

Но наши молитвы никто не услышал. Каж­дый день спозаранку начинали реветь бульдо­зеры, и дотемна они выли и скрежетали, унич­тожая нетронутые леса и угодья.

Однажды утром мы услыхали со двора лязг граблей и мотыг и грохот падающих железных инструментов. «Я вам покажу! — кричал дя­дюшка. — Я вам покажу!»

Он схватил две огромные лопаты. Каждую лопату и мотыгу тщательно правили на боль­ших точильных камнях, так что, какую ни возьми, края ее были остры, как бритва. Таков был обычай, привезенный еще с далекой роди­ны, где лопатой можно было не только копать землю, но и при необходимости защищаться. Прошло еще слишком мало времени, чтобы эта привычка военных лет изжила себя.

Все закричали: «Стой, Зовар! Стой! Положи лопаты! Что ты делаешь?! Не надо, Зовар! Оста­новись! Стой! Зовар!»