6. Грамматические универсалии.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

 

Глагол и имя

В какой мере описание каждого отдельного языка может опираться на принципы общей грамматики, считающиеся выясненными? Большинство авторов руководств по языковедческой теории учит, что категории глагола и имени различаются везде (поэтому и в той части порождающей грамматики, которую применяли к разным языкам, предложение распадается на группу - «фразу» - имени и группу - «фразу» - глагола с возможными дальнейшими вторичными подразделениями по той же схеме). Мне пришлось в этом усомниться, когда я стал заниматься американскими индейскими языками и другими языками исконных обитателей Нового Света. Уже из обзора недавно изученных языков Амазонии стало видно, что в сочиненных на них мифологических текстах предложения, состоящие из одних глаголов, преобладают и составляют основную часть повествования (до 80-90 %), а такие явления, как Солнце, называются в них отглагольными производными [58]. Последнее по отношению к архаическому варианту алеутского давно заметил Вениаминов, вслед за которым Иохельсон находил, что в этом языке «формального различия между глаголом и именем нет» [59]. Для выяснения этого неразличения не только в алеутском, но и во многих других языках Нового Света и Евразии особенно важно выяснить, как следует истолковывать обнаруживающееся во многих из них (и, согласно идее книги Леви о типологии языков Европы, допускающее представление в виде целого географического ареала) совпадение (или, по крайней мере, большое сходство) притяжательных форм имени и (одного из) типов спряжения глагола [60]. Мещанинов в одном из ранних вариантов своей стадиальной классификации усматривал в таких языках особый посессивный тип. В языках с этой особенностью во всяком случае объединяются именные и глагольные притяжательные формы, что и делает для всей этой большой типологической языковой группы разделение таких частей речи по крайней мере проблематичным.

Кажется особенно затруднительным выделение имени (и в особенности группы имени как составной части предложения, отдельной от группы глагола) в полисинтетических языках, где существительное часто появляется только в той усеченной морфе, которая вставляется (инкорпорируется) в глагольную форму. Индеец, учивший меня ирокезскому языку онондага, отказывался перевести на него с английского языка слово tree ‘дерево’, говоря, что морф со сходным значением есть только в составе глагольной формы [61].

Одна из ветвей человечества - туземная американская, больше десяти тысяч лет назад отделившаяся от других, иначе стала смотреть на соотношение аргументов и предикатов. Я задаюсь вопросом, не может ли быть, что предпочтение к называнию основных предметов рассмотрения именами (аргументами), а не глаголами (предикатами), присущее нашей европейской науке, коренится в природе того типа языков, на основе которых она выработалась. Этот вопрос имеет прямое отношение и к метаязыку самой лингвистики: мы называем ее основные объекты фонемами, морфемами, словами, предложениями, хотя по сути может идти речь и о предикатах «быть фонемным» = «иметь фонологическую (различительную) функцию» и т. п.

Но в других отношениях языки ареала, географически примыкающего к американскому, оказываются ближе к научным языкам, чем европейские. На заре развития компьютерной лингвистики около 40 лет назад Г. С. Цейтин и Е. В. Падучева обратили внимание на трудность, возникающую при переводе с искусственного языка исчисления предикатов на естественный русский язык: в первом нет соответствий именам прилагательным, но сходные категории можно выразить с помощью предикатов. В ориентированной на логическую модель порождающей грамматике Хомского имя прилагательное белый (white) отсутствует в исходном наборе конструкций и выводится из трансформации глагольного выражения белеть (to be white) [62]. Существуют такие естественные языки, как северно-восточноевразийский (более других по происхождению близкий к уральским и, возможно, нивхскому) юкагирский, где прилагательных как таковых нет и в их роли выступают глаголы-предикаты [63]. С точки зрения соответствия логическим категориям показательно и то, что в юкагирском обозначаются глагольными конструкциями те количественные отношения, которые в большинстве других языков выражаются именами числительными: вместо «было четыре оленя» говорится, что «олени четверились» (по Лейбницу такой способ выражения был бы наиболее логичным).

В той мере, в какой металингвистическое описание (согласно закономерности, намеченной в исследовании Е. В. Падучевой и А. А. Зализняка) зависит от родного языка исследователя, понимание имени и глагола в их взаимоотношении, в том числе интерпретация глагола как обозначение действия (а также признака или состояния) предмета, называемого именем, отражает структуру языков, где имя играет главенствующую роль. Показательна в этом смысле средневековая арабская и еврейская грамматическая терминология, где название «глагола» как части речи и его пород образовано от семитского корня (Vfl) со значением «делать» (в этих грамматических традициях, как и в позднейшей европейской школьной грамматике, под действием имеется в виду то, что делает называемый именем предмет). Так же можно понимать и теорию актантов при глаголе в синтаксисе Теньера, близком в этом отношении к исчислению предикатов.

Разница между именами (существительными, прилагательными, числительными) и функционально с ними объединяющимися местоимениями, с одной стороны, и глаголами, с другой, проявляется и при наличии и противопоставлении этих классов, которые по-разному могут употребляться в составе предложения, и тех групп (именной и глагольной «фраз»), которые в нем можно выделить. В давно меня поразившем совпадении хеттского akkiškittari ‘умирается’ в молитвах во время чумы и нем. es stürbe sich в прозе Райнера Мариа Рильке [64] важно не только полное семантическое сходство описания массовой безликой смерти (в городе), но и формальное грамматическое различие: в хеттском языке при безличном (или - в других терминах - неопределенно личном) употреблении глагола (в 3 м л. ед. ч. медиопассива наст. вр.) субъект (и именная группа в смысле порождающей грамматики) отсутствует, а в немецком он выражен с помощью грамматического элемента («нейтрального» местоимения 3-го л. ср. р. es), играющего чисто структурную роль [65] (и соотносящегося в данном выражении с возвратным местоимением sich). Сходное различие можно обнаружить при сопоставлении поэтов одной школы (направления), пишущих на разных языках. Европейские, в том числе и русские, символиcты (и постсимволисты, например, Елена Гуро в ее прозе) стремились к употреблению безличных предложений. Но у западноевропейских символистов формальная структура с грамматическими субъектами, обозначаемыми «нейтральными» местоимениями (которые образуют именную группу-«фразу»), делала эту безличность чисто семантической, что обыгрывается при параллелизме у Верлена [66]:

 

Il pleure dans mon coeur,

Comme il pleut sur la ville

 

(примерно по смыслу, с перестановкой членов сравнения: «Дождит над городом, Как ноет в сердце»).

В семантически похожей функции в русском символизме используются чисто глагольные безличные предложения, как у Блока в стихотворении, где их поток следует за несколькими безглагольными именными конструкциями, введенными начальной личной формой глагола:

 

<…>

Я помню: мелкий ряд жемчужин

Однажды ночью, при луне.

Больная, жалобная стужа,

И моря снеговая гладь…

Из под ресниц сверкнувший ужас -

Старинный ужас [67] (дай понять)…

Слова? - Их не было. - Что ж было? -

Ни сон, ни явь: вдали, вдали

Звенело, гасло, уходило

И отделялось от земли…

И умерло. А губы пели…

 

Возникающий в то же время (развитый тем же Блоком) и более подробно описанный [68] именной стиль в поэзии подчеркивает полярность этих типов грамматических конструкций. В приведенном отрывке у Блока конструкция с чисто грамматическим вопросительным местоимением что и продолжающими именной стиль предшествующих строк оборотами Слова?.. Ни сон, ни явь оттеняет следующий за ними ряд безличных непереходных глаголов. Он заканчивается личной конструкцией с именительным падежом «губы», где 3-е лицо мн. ч. заменяет 1-е л. ед. ч.: (мои) «губы пели» вместо «я пел». Хотя такие безличные конструкции, как в предшествующих строках, принадлежат особому стилю, их возможность определена языком в целом. В северном диалекте русского языка, подробно исследованном с этой точки зрения в работе Матвеенко, употребление подобных безличных форм от переходных глаголов стало сочетаться (под вероятным субстратным воздействием) с эргативообразным использованием творительного падежа (типа литературного его переехало машиной). Но и при этом отсутствует в этой роли именительный падеж и отдельная именная группа, независимая от глагольной (творительный падеж управляется глаголом). Сходные конструкции характерны для языков эргативных и активных, где предложение основано на глагольных соотношениях (эргатив, как в хинди и других новоиндоарийских языках, появляется только при определенных временных формах глагола). Лишь по мере замены эргативного типа аккузативным именные формы (такие, как номинатив) приобретают большую самостоятельность, и родительный падеж, функции которого до того мог (как в современном инуит - эскимосском) исполнять эргатив, занимает особое место в парадигме существительного.

Данные афазий (в частности, результаты поражения зоны Вернике) заставляли думать, что имя как обозначение предмета или опредмеченного понятия и глагол-предикат находятся в ведении разных отделов центральной нервной системы. Но проведенные в последние годы исследования нормальной работы мозга при всей их предварительности позволяют дополнить этот традиционный взгляд предположением, что в мыслительные операции, связанные с обоими классами слов, вовлечены части мозга от лобных долей до височных [69]. В разных языках, стилях и языковых произведениях эти общечеловеческие возможности могут реализоваться в разной степени или в разных количественных соотношениях, зависящих от культурной традиции, речевого жанра, эпохи и литературной моды. Лингвистические выводы, касающиеся соотношения глагола и имени в естественных языках, можно сопоставить с аналогичными выводами по поводу искусственных логических систем знаков. Для этих последних, как заметил еще Фреге в одной из первых своих работ, различие субъекта и предиката несущественно и может определяться разницей между известным и вновь сообщаемым [70] (в более поздней терминологии данное и новое, тема и рема). Однако, поскольку в логических языках обычно есть различие предиката и термов или аргументов при нем, это может объясняться либо воздействием тех (европейских) естественных языков, на основе которых в западном мире развивались искусственные логические языки, либо общечеловеческими особенностями сознания, не во всех естественных языках сказывающимися.

Типологическое сравнение с языками типа американских индейских заставляет предположить, что к раннему общечеловеческому (изначально мифологическому или мифопоэтическому, по нейролинвистическим семантическим признаком в значительной мере правополушарному) способу языкового описания и понимания внешнего мира были приспособлены языковые средства, по преимуществу связанные с (конкретными) глаголами, обозначавшими действия, состояния и наличие определенных признаков. Вычленение особых способов обозначения предметов могло осушествляться путем образования отглагольных имен, т.е. номинализации. Четкое грамматическое противопоставление глаголов и имен, независимых морфологически (деривационно) от последних, могло быть одним из существенных когнитивных отличий части языков Старого Света, в которых формируются зачатки будущих специальных языков науки. Некоторые из черт последующих стилей научного языка можно обнаружить уже древнеегипетских медицинских и математических папирусах, с одной стороны, в многочисленных древнемесопотамских сочинениях преднаучного характера, с другой. Для вавилонской науки и близких к ней сочинений, создавашихся в других областях Древнего Ближнего Востока (в частности, в Эбле), характерна установка на подробное перечисление имен существительных, обозначающих различные явления внутри определенного семантического поля. Основным жанром таких сочинений являлся тот, который можно было бы назвать предэнциклопедическим. Для него имена существительные были наиболее часто используемой языковой категорией. Несомненны связи истоков древнегреческой науки с этой древнеближневосточной традицией. В свою очередь последующая арабская, средневековая еврейская и позднейшие европейские научные традиции опираются на античное (греческое и этрусско-римское) наследие. С лингвистической точки зрения можно говорить об усилении противопоставления имени существительного, на основе которого формируется научная терминология, и глагола; в нейролингвистическом плане очевиден рост роли левополушарных (височно-теменных и лобных) механизмов (бесспорно, что создание компьютеров можно рассматривать как вынесение вовне некоторых из левополушарных функций).