4. В чем разница между предложением, словосочетанием и словом:

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

 

don’t-touch-me-or-I’ll kill-you sort of сountenance

Начиная с первых лет университетских занятий (в 1947-1951 гг.) я заинтересовался возможностью поставить в современной английской фразе целое предложение в качестве атрибута перед определяемым им именем. Оно себя ведет синтаксически так, как если бы это было прилагательное, но в переводе на русский ясна семантическая полная независимость этого отрезка (в примере, вынесенном мной в начало этого раздела: «лицо с выражением, как бы говорящим: Не притрагивайтесь ко мне, не то убью»). Мой интерес к грамматической стороне таких, как он говорил, «образований» (которых больше всего я встречал в детективах) поддерживал один из моих замечательных университетских учителей A. И. Смирницкий. Мне казалось, что в этих построениях не меньше изобретательности, чем в сверхдлинных словосложениях эпического санскрита вроде deva gandharva manusy/o/raga raksasa ‘богов, гандхарвов-кентавров(?) [45], людей (manusya-), змей (uraga- [46]), демонов’ из «Махабхараты», которую мы в то время читали с другим моим незабываемым университетским учителем М. Н. Петерсоном (Хлебников, в университете основательно занимавшийся санскритом, под возможным его влиянием изобретал в прозе такие русские сложные слова, как стадо-рого-хребто-мордо-струйная река, но любопытно, что он образовывал при этом, как и в стихах, подобных Грудо-губо-щеко-астая / Руко-ного-главо-астая [47], тот тип сложных прилагательных, который под греческо-церковнославянским влиянием давно сложился в русском языке, в XVIII в. использовался Ломоносовым и в пародиях на его оды Сумароковым, а на рубеже XX в. появляется в форме, напоминающей хлебниковскую, в письмах Чехова). У позднего Гете среди черт, делающих его индивидуальный стиль сопоставимым с классическим санскритом, находят и такие словосложения, как Fettbauch Krummbein Schelme (= fettbäuchige, krummbeinige Schelme» [48] = «жирнобрюхие кривоногие мошенники» ~ жирнобрюшнокривоножножулье). В занятиях подобными английскими атрибутивными образованиями привлекало и то, в какой мере в них (даже больше, чем в глагольных формах полисинтетических и инкорпорирующих языков, с которыми Е. Д. Поливанов не без основания сравнивал современный китайский [49]) нечеткой оказывается граница между словом и предложением. Поражала и свобода, с которой сочиняются такие вполне новые обороты: языковому творчеству пределы здесь не поставлены. Некоторые из моих американских друзей разуверяли меня в значимости приема, по их мнению вульгарного. Но в последние годы я убедился, как часто он проникает в ежедневную печать (особенно в газетные и журнальные заголовки), да и в некоторые литературные сочинения. Ограничусь несколькими примерами, взятыми из свежих номеров газет: a-one-strike-and-you-are-out policy ‘политика (основанная на принципе): нанеси один удар и ты им со всем покончишь’; hey-what’s-going-on variety ‘тип (сообщения, говорящий): «Послушайте, что у вас там делается?»’; The name-your-price Internet service ‘Cлужба Интернета, которая обходится в цену, вами самими назначенную’; made-to-order baby brother ‘cделанный (как) по заказу брат-младенец’; Caller Pays system ‘система, в которой платит тот, кто звонит’; The Way-things-are series ‘сериал про то, как оно есть’, an end justifies means attitude ‘установка (оcнованная на принципе) «цель оправдывает средства»’. Отдельные обороты этого типа уже вошли в язык, хотя еше обозначаются кавычками (a can-do guy = ‘умелец’). Постепенно коробки и ящики, куда я складывал вырезки и выписки из разных английских и американских изданий с все новыми примерами этих образований, стали переполняться и вытеснять меня из комнаты, и так заваленной бумагами и оттисками. В книге прозаика Ричарда Форда, описывающей спортивного журналиста и отчасти стилизующей его язык, я нашел с десяток выражений, подобных hug-a-friend church ‘церковь, где словно обнимаешь друга’. В статьях некоторых популярных журналистов встречается по несколько таких выражений подряд. От явления речи они не перешли еще в явление языка и, быть может, поэтому пока почти не замечены многими современными лингвистами, хотя в прежних английских грамматиках о них и писали. Но эти все чаще встречающиеся обороты указывают на возможный путь, который мог бы привести английский язык к изменению соотношения основных грамматических единиц со сдвигом в сторону инкорпорации (в смысле работ Поливанова по современному китайскому). Распространение этого грамматического типа, из языка журналистики и массовой литературы медленно проникающего в другие речевые жанры, представляет исключительный интерес для выяснения характера связей между этими стилистическими сферами языка и соответственно для роли средств массовой информации в его развитии.

Художественная литература может достаточно долго сопротивляться подобному стилистическому приему, по сути расходящемуся с общепринятыми нормами. Но у некоторых авторов (в частности, в поэзии Роберта Фроста) можно найти примеры использования целых длинных фразовых единств в роли одного слова (например, существительного, скажем в именах персонажей: Professor Square-the-circle-till-you’re-tired “Профессор Занимайся-квадратурой-круга - пока-не-устанешь”; Chicamoztoc, which means The-Seven-Caves-that-We-Came-Out-of «Чикамозток, что означает Семь-Пещер-Откуда-Все-Мы-Вышли»; в последнем случае этот тип английского сверхсложного слова вводится как перевод индейского полисинтетического инкорпорирующего комплекса). Эта тенденция кажется принадлежащей не одному автору и языку, а эпохе, создававшей тексты на разных европейских языках. Подобные словообразования, нередкие в немецком классическом философском языке, стали почти неизменной принадлежностью рассуждений Хайдеггера (мастерски переданных в переводах В. Бибихина: «бытие-в тем менее означает пространственное «друг-в-друге» наличных вещей», «Бытие и время»). Другим источником отчасти подобных сочетаний явились принятые в немецкой поэзии и художественной прозе сложные слова (см. выше о Гете); эта тенденция, укрепившаяся у позднего Рильке, позднее достигает вершины в поэзии Целана. В русской философской литературе подобные построения под возможным влиянием немецкого (но и греческо-церковнославянской тразиции) находим у Флоренского, тогда как в языке Цветаевой сходные словосложения иной раз разительно напоминают новообразования Хайдеггера.