2. Субморфы и их диахроническая значимость

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

В работе А. А. Зализняка о русском именном словоизменении, представляющей вместе с его грамматическим словарем одно из наиболее полных и четких морфологических описаний целой системы форм, получила поддержку мысль Романа Якобсона о возможности выделения субморфов, характеризующих классы морфов, которые обладают общим семантическим признаком. Дальнейшее развитие этих идей, позволяющих думать о построении фономорфологии как нового отдела лингвистики, содержится в африканистических работах К. И. Позднякова, снова рассмотревшего и русский материал [27].

Поскольку Якобсон пришел к своей идее в новаторских работах о структуре системы русских и славянских падежей, имеет смысл коснуться вопроса о полезности и целесообразности понятия субморфа именно в связи с падежной системой древних индоевропейских диалектов [28]. Выделяется две группы этих диалектов, каждая из которых характеризуется особым субморфом в именных косвенных падежных окончаниях (творительном и дательно-отложительном) преимущественно двойственного и множественного чисел: *-bh- (в восточно-индоевропейском - греко-армяно-арийском ареале, и в западном - кельто-итало-венето-мессапском) и *-m- в балто-славяно-германском (русские формы типа те-м-и), к которому примыкают своими энклитическими местоименными формами тохарский, северно-анатолийский (хеттский) и южно-анатолийский (лувийский) [29]. Выделение этих субморфов оказывается важным и для дальнейшей ностратической - евразийской реконструкции [30]. Благодаря обобщенному характеру категорий, которыми оперирует сравнительно-историческое языкознание, в таких случаях удается отвлечься от затемняющих суть подробностей и проникнуть в глубинные соотношения, существенные и для синхронного описания значительно более поздних состояний отдельных диалектов. В удаленной перспективе становятся более ясными основные элементы структуры. Это относится и к тем субморфам, которые выявляются в личных местоимениях и соответствующих личных глагольных окончаниях нескольких макросемей Старого и Нового Света.

Выделение субморфов может оказаться полезным для установления связей между морфами, позднее разошедшимися, но восходящими к одному источнику. В то же время нелегко избежать опасности ошибочного объединения морфов, исторически друг с другом не связанных. Согласно правдоподобной реконструкции индоевропейской ранней именной системы, древний эргатив сформировался из комбинации неопределенного падежа с артиклеобразным местоименным указательным элементом *-so > -s [31], а именительный падеж на *-s явился результатом развития этого эргатива по мере смены активного-эргативного типа аккузативным. Главной функцией нового окончания *-s было обозначение одушевленного рода в противоположность среднему. Поэтому кажется возможным соотнести с тем же субморфом лувийские «активированные» формы на -sa/-za, образованные от имен среднего рода: иероглифическое лувийск. matu-sa ‘вино’ (ср. в восточнобалтийском литовск. medù-s 'мед' и родственные слова мужского рода с тем же - во всех языках кроме анатолийских ставшим показателем этого рода - окончанием *-s в праславянском, прагерманском и пратохарском при формах среднего рода этого названия «сладкого опьяняющего напитка, вина, меда» в других индоевропейских языках), atama-za ‘имя’ (ср. в западнобалтийском др.-прусск. emmen-s от общеиндоевропейского слова среднего рода со значением «имя»). Тот же субморф выделяется в нескольких разных окончаниях родительного падежа в индоевропейских диалектах и в некоторых других падежах, например, в тохарском B (кучанском) перлативе на -sa, близком по функции к творительному: возможно отождествление субморфа *-s- в формах типа тохар. B yasar-sa ‘кровью’: лувийск. ašhar-ša, форма активированного рода от основы среднего рода (хотя полное совпадение этих форм, скорее всего, обманчиво из-за вероятного отражения позднее сократившегося долгого гласного в исходе в тохарском). Похожий элемент в значении местоимения и эргатива и/или творительного падежа встречается и в других макросемьях Евразии, в частности сино-тибето-енисейской.

Другим примером, где кажется возможным отождествление субморфа -l- в целой группе семей и макросемей, является окончание 1-го л. ед. ч. «волюнтaтива» (приказания, обращенного к самому говорящему) в хеттском и литовском, аккадском, хурритском, причем вероятна связь (суб)морфа со служебным словом, употребляющимся в той же функции (частица с повелительным значением типа восточнобалтийск. l-ai, аккад. l-u). Но поскольку сравниваются сверхкороткие куски морфов с разными значениями, выделяемые в языках, далеко отстоящих от друга во времени и пространстве, вероятность случайного созвучия выше, чем при обычных сравнительно-исторических сопоставлениях. Возможно, было бы нужно задуматься над введением количественной меры надежности (или степени недостоверности) при сопоставлениях субморфов, которыми очень часто (иногда не отдавая себе в этом отчета: целые морфы редко совпадают) оперируют лингвисты, занимающиеся реконструкциями, в особенности направленными на самые отдаленные эпохи (вероятность существенно увеличивается, и реконструкция становится правдоподобной при привлечении не одного субморфа, а нескольких, если сравниваются не изолированные морфы, а целые парадигмы: в этом смысле диахроническая лингвистика изначально ориентирована на структуры). Представляется, что для окончательного доказательства реальности таких макросемей, как ностратическая (или «евразийская» по Гринбергу), особое значение может иметь восстановление системы морфов, позднее превратившихся в субморфы.

Значение субморфов в сравнительно-исторических исследованиях можно пояснить на примере внутренней реконструкции личных временных форм глагола в отдельных индоевропейских диалектах и в праязыке и его предыстории. Форму 1-го лица единственного числа настоящего времени с окончанием *mi- > ст.-слав. - мь можно возвести к сочетанию двух субморфов: древнего индоевропейского показателя *-m- первого лица (не только в глаголе, но и в личных и притяжательных местоимениях) и субморфа *-i, встречающегося в так называемых «первичных» окончаниях глагола и скорее всего имевшего в них значение события, которое с точки зрения говорящего происходит сейчас и здесь. Отсутствие этого субморфа в так называемых «вторичных» окончаниях можно интерпретировать как нулевой субморф, имеющий противоположное значение (не сейчас и не здесь). Соединение в одном окончании двух этих следующих друг за другом субморфов, каждый из которых передает только одно грамматическое значение, осуществлялось по способу, типологически сходному с агглютинацией (тот же принцип отмечается и в древних индоевропейских сочетаниях именных субморфов, например, в окончаниях локатива множественного числа *-s-u ~ *-s-i и винительного падежа множественного числа *-m-s, где субморф *-s- имеет значение множественного числа, а субморф *-m имеет значение винительного падежа). Внутреннюю реконструкцию можно описать как операцию по выделению субморфов в уже реконструированных окончаниях. Вероятность их соединения проверяется типологически. Для того, чтобы показать возможность истолкования субморфа *-m в индоевропейских глагольных (первичных и вторичных) окончаниях первого лица как поссессивного предлагается типологическое и генетическое сравнение с аналогично построенными формами объектного ряда в уральском и картвельском (см. ниже примеч. 60). Вместе с тем восходящее еще к создателю сравнительной грамматики индоевропейских языков Боппу понимание форм первого лица глагола типа санскрит. ad-mi < *ed-mi ‘я ем’ как сочетаний корня с древним местоимением подтверждается и параллелизмом с типологически так же построенными древнехеттскими конструкциями вроде kattanmit ‘подо мной’ (буквально «мой низ, моя нижняя сторона», где функцию послелога исполняет релятивное имя, выступающее в поссессивной конструкции с притяжательным местоимением, см. ниже главку 8). В гипотетическом восстановлении исходных структур у Боппа (и следовавших за ним ученых) с конструкциями, найденными в древнехеттском, совпадает притяжательное постпозитивное местоимение, следующее за основным словом (или корнем). Различие состоит в том, что в древнехеттском засвидетельствованы в таком употреблении только релятивные имена существительные с обобщенным пространственным значением, тогда как в реконструированных Боппом формах перед предполагаемым притяжательным местоимением, к которому восходит субморф в окончании, могут выступать многие глагольные корни. Дальнейшее уточнение лексической части этой реконструкции оказывается возможным именно при допушении противопоставления субъектного и объектного рядов глаголов, приметы котрых сохранены в субморфах. Те глаголы, которые образовывали поссессивные формы по объектному типу, сохранили след древнего притяжательного местоимения, из которого происходит субморф в окончании первого лица. Последовательное выделение субморфов делает возможным выявление древних синтаксических сочетаний путем анализа морфем, в которые они превратились по мере движения от сочетаний слов внутри предложения к сочетаниям морфов внутри слова и субморфов внутри морфа.