8. Грамматикализация лексем

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

 

и лексикализация грамматических форм

Благодаря недавним работам П. Хоппера и других авторов усилился интерес лингвистов к явлению грамматикализации. В более широком плане с ним связан происходящий во многих языках (хотя бы в части из них - циклически) переход от аналитического изолирующего («аморфного») типа, где (как во вьетнамском) грамматическая характеристика слова целиком определяется его местом в синтаксических сочетаниях, к принципиально отличному типу, предполагающему использование грамматических слов, которые на этапе выработки следующего синтетического типа становятся служебными морфемами внутри словоформы [86]. По отношению к целым классам слов удается выяснить встречающиеся в большом числе языков и в этом смысле универсальные закономерности превращения лексически полнозначных («полных» в китайской грамматической терминологии) слов в грамматические служебные («пустые» в китайской терминологии) слова, которые потом могут становиться морфемами. Сравнивая однотипные процессы в нигер-конго (нигер-бенуэ, в частности, банту), эскимосском, севернозападнокавказских и индоевропейских языках, можно обнаружить, что существительные, которые могли обозначать части тела и иметь поэтому показатели неотчуждаемой принадлежности, становятся отвлеченными релятивными именами (в смысле работы Филмора о падежах). Потом они превращаются в наречия с пространственным значением и в предлоги или послелоги в зависимости, главным образом, от намеченной Гринбергом специфической для каждого конкретного языка типологической склонности к препозиции или постпозиции основных элементов предложения по отношению друг к другу. Послелоги дальше могут становиться падежными окончаниями. Так возникает в ряде западноиранских языков - белуджском, мазандеранском, шамерзади, гилянском, татском - косвенный падеж (вин. или вин.-дат.), сходный по происхождению с фарси -rå, таджик. -ro (послелог или отделимое именное окончание, функционально близкое к винительному падежу, выражающему определенность объекта), из послелога *radiy ‘для’, откуда и ср.-перс. (пехлеви) rāy ‘по причине, для’, парфян. rād ‘по причине, для’ [87], др.-перс. baga-hya radiy ‘бога ради’. Воздействием последней конструкции объясняется и ст.-слав. бога ради.

Поразительный пример того, насколько достоверными могут быть реконструкции дописьменного состояния языка в этой его сфере, можно привести из обобщающей индоевропеистической книги Мейе, последнее издание которой при его жизни относится к 1930-м гг. (тогда же вышло и второе издание ее русского перевода). Мейе на основании проницательного сравнения форм предположил, что индоевропейские наречия и глагольные приставки представляют собой окаменевшие падежные формы имени. Эта реконструкция в целом и некоторые конкретные восстановленные Мейе основы и их падежи этого типа нашли полное подтверждение в изученных в основном в последней трети прошлого века (спустя больше чем полстолетия после выхода первого издания книги Мейе) фактах древнехеттского языка (XVII-XVI вв. до н. э.), где наречиям этого типа соответствуют релятивные пространственные имена, с грамматической точки зрения неотличимые от существительных: они соединяются с управляемым ими другим существительным в родительном падеже, и к ним, как к другим существительным, присоединяются постпозитивные притяжательные местоимения. Реконструированной Мейе парадигме основы со значением «перед» [88] соответствует др.-хеттск. peran ‘передняя сторона, перед’ < *per-o-m, которое грамматически себя ведет как тематическое существительное среднего рода с неразличением именительного и винительного падежей (засвидетельствовано в именных конструкциях с предшествующим родительным типа haššuwaš peran ‘перед царем’ и в сочетании с притяжательным местоимением -šet: pera-ššet < *peran-šet ‘перед его’); восстановленному Мейе падежу этого существительного на * ō (> лат. prō-, лит. prō-, русск. пра-) отвечает др.-хеттск. директивный падеж pa-ra-а ‘вперед, по направлению к той стороне пространства, которая впереди перед говорящим’. Восстановленная Мейе парадигма основы *ep-, к которой восходит греч. 'απο-, в древнехеттском соответствует appan < *e/opo- m ‘задняя, обратная сторона’ (atta-š-ma-š appan ‘за моим отцом’), директив appa. Производное прилагательное app-izzi(ya)-  ‘последний’ c древним индоевропейским суффиксом пространственных и социальных отношений *-tyo- подтверждает архаизм именных форм, образованных от этой основы. Замечание Мейе о том, что наречие, отраженное в греч. 'αντί, лат. ante, представляет собой «местный падеж на i» [89], также подтверждается фактами хеттского языка, где есть родственные формы наречий - превербов hant-i (дат. местн. пад.), hant-a (директив). Основа hant- в древнейшей хеттской надписи Анитты засвидетельствована в качестве второй части архаического словосложения men-a-hhand-a ‘навстречу, напротив’ (ср. еще более древнее название города этого типа Puruš-hand-a, известное уже в ранних документах из староассирийских колоний начиная с XXII в. до н. э.; к первой части ср. др.-инд. puruşa ‘человек’ в начале сложных слов и индоевропейский этноним племени, откуда название пруссов в балтийском); в древних текстах часто встречается прилагательное hant-ezzi(ya)- ‘первый, первого разряда’, построенное по тому же типу, что app-izzi(ya)- ‘последний’, приведенное выше (ср. тот же тип в родственном лат. anterior). Хеттская основа сохранилась и в первичном конкретном значении ‘лоб’ (также Hant-a-šepa ‘Божество Лба’), следы которого есть в других индоевропейских языках и в родственной основе со значением «нос, лоб, профиль» в афроазиатском (др. египет. hnt c чадским соответствием). В этом случае удается проследить по отдельным языкам различные этапы грамматикализации от первичного значения части тела до предлога и приставки с абстрактным значением.

В таких разных группах языков, как севернозападнокавказские, бурушаски, восточноавстронезийские, балтийские и некоторые другие индоевропейские, можно проследить образование суффиксальных или префиксальных показателей двойственного числа благодаря грамматикализации числительного«два» [90].

Обратный грамматикализации процесс лексикализации приводит к образованию окаменелых грамматических форм, употребляющихся в качестве лексических уточнителей, например, времени. Русск. бывало (Бывало, писывала кровью / Она в альбомы старых дев у Пушкина в «Онегине») представляет собой лексикализованную форму от глагола быть. В южно-анатолийском лувийском языке обнаружена точно такая же наречная (исторически глагольная) форма puwa ‘раньше, прежде’ от той же индоевропейской глагольной основы, восходящей к лексически полнозначному глаголу: индоевропейск. *bhuH ‘быть < расти’ (русск. бытие, былое : быльё, былинка) : уральск. *pyγe ‘расти’/*-pux-ti ‘дерево’, кушитск. *fu? < афроазиатск. ‘расти - о растениях’ [91] (алтайские факты объясняются позднейшей перестройкой основ при том же движении к семантике глагола связки и глагола бытия [92]).

При лексикализации суффикса он может стать отдельным словом. Это чаще происходит с морфемами, имеющими деривационное значение. В русской разговорной речи и в печати 1920-х и 1930-х гг. и позднее так иронически использовался суффикс изм, особенно во множественном числе; у Маяковского наряду с этим встречается и такое же использование род. п. мн. ч. истов [93]; сходным образом как отдельное слово словопроизводящий суффикс ец (в форме родительного множественного ецов) используется в прозе Хлебникова. Одним из классических примеров лексикализации падежного окончания, становящегося отдельным словом, является англ. bus «автобус», через промежуточные формы (французское, общезападноевропейское и английское название транспортного экипажа-омнибуса из лат. omni-bus «для всех» от omni-s «весь», ср. об этимологии в предыдущей главке) восходящее к латинскому падежному окончанию дат. п. мн. ч. -bus (c индоевропейским диалектальным субморфом *-bh-, см. выше). При лексикализации значение сужается и специализируется. Явление показывает отсутствие жестких границ между этими уровнями языковых значений. Хотя теоретически можно стремиться разграничить исследование только грамматических значений словоформ и синтаксических словосочетаний и только лексических значений слов (как словарных единиц) и фразеологических сочетаний, число промежуточных случаев оказывается большим. Деривационные значения легко становятся реляционными, и поэтому словообразование соединяет лексику и грамматику. Рассмотренный выше (примеч. 36 и 86) китайский суффикс -mən (из возможной второй части сложения с существительным «народ» или «клан, род; те, кто внутри ворот = домочадцы») может служить примером такой постепенной грамматикализации, при которой число и семантика существительных, к которым он мог присоединяться для обозначения собирательности или «групповой» множественности, были на протяжении значительного отрезка времени строго ограничены. Иначе говоря, из имени существительного (функционировавшего в качестве второго элемента словосложения) эта морфема превратилась в деривационный суффикс с ограниченной сферой употребления, внутри которой ее значение стало развиваться в сторону собственно грамматического (ограниченного множественного числа). Диахронические и синхронические факты этого рода позволяют наметить такую иерархию значений, которая бы помогала выявить вероятное движение от лексических значений к деривационным и реляционным при постепенном расширении сочетаемостных возможностей морфемы, проделывающей этот путь.