• Главная
• Книги
• Обратная связь

 

Как представляется, для каждого человека, которому дорога отечественная культура, небезынтересны любые сведения об одном из крупнейших мыслителей и культурологов XX века Михаиле Михайловиче Бахтине. В нижеследующем тексте речь пойдет о некоторых подробностях судьбы самого Бахтина и его творческого наследия — именно о некоторых, но, полагаю, немаловажных.

О М. М. Бахтине я написал более или менее подробно в статье «Великий творец русской культуры XX века», вошедшей во второй том моего сочинения «Судьба России: вчера, сегодня, завтра» (М., 1997. С. 187‑209), ранее эта моя статья была опубликована, в частности, в издающемся с 1992 года в Витебске (где началась в 1920‑х годах творческая деятельность Михаила Михайловича) «специальном бахтинском» журнале под названием «Диалог. Карнавал. Хронотоп» (1993, № 2, С. 120‑134). Но недавно в этом самом журнале (1998, № 1 (22). С. 103‑155) появилась пространная резко критическая — можно даже сказать «уничтожающая» — статья о М. М. Бахтине, принадлежащая перу историка философии Н. К. Бонецкой, которая еще совсем недавно выступала в печати как явная «поклонница» этого мыслителя.

В самом подобном факте нет ничего неожиданного и особенно прискорбного: наследие многих выдающихся и даже величайших деятелей культуры в тот или иной период и по тем или иным причинам подвергалось нападкам и даже полному «развенчанию» — вспомним хотя бы о «сокрушительных» атаках на самого Пушкина, предпринятых Писаревым и его сторонниками, позднее — футуристами и не столь давно — Терцем‑Синявским. Нет сомнения, что и теперешняя попытка развенчать М. М. Бахтина останется бесплодной. Но тем не менее имеет смысл высказаться об этой попытке.

Начну с того, что в качестве члена редакционной коллегии журнала «Диалог. Карнавал. Хронотоп» (ДКХ) я был всецело за опубликование сего «обличительного» сочинения, ибо выразившаяся в нем «позиция» имеет определенное распространение. В моих глазах — и, уверен, в глазах преобладающего большинства читателей М. М. Бахтина — эта «позиция» всецело безосновательна, в частности, потому, что «обличения» подобного рода направлены, в сущности, не против автора «Рабле», а против осмысляемого им «католического менталитета». Но, поскольку такая «позиция» существует, было бы попросту неразумно препятствовать ее «обнаружению». И именно предоставление возможности высказаться или, говоря более торжественно, свободы  ее приверженцам обеспечивает и свободу критики их построений.

Позволю себе не вполне, быть может, скромное признание: я с давних пор готов отстаивать свободу приверженцев любых — в том числе совершенно чуждых мне — взглядов, хотя никогда не объявлял себя «демократом», в отличие от великого множества нынешних авторов, на деле‑то готовых задушить каждого своего решительного оппонента…

Но обратимся к сочинению Н. К. Бонецкой. Я не имею намерения разбирать его в целом и считаю целесообразным коснуться лишь некоторых его элементов — и не только ради полемики, но и потому, что в связи с этим возникает ряд относящихся к М. М. Бахтину проблем.

Один из разделов работы Н. К. Бонецкой предварен эпиграфом, якобы принадлежащим М. М. Бахтину: «И Евангелие — карнавал». Слова эти взяты из мемуарного сочинения В. Н. Турбина, но не будем тревожить тень покойного, ибо ведь Н. К. Бонецкая принимает рассказ Владимира Николаевича как бесспорно истинный и провозглашает, что, «оспаривая измышления о „христианском“ характере бахтинской философии, нам достаточно… выдвинуть им навстречу эту единственную бахтинскую фразу» (с. 32), в которой мыслитель, по определению Н. К. Бонецкой, «дал нам ключ», то есть по какой‑то причине решился «проговориться», «обнаружить» действительный «характер» своей философии.

Из сочинений Н. К. Бонецкой явствует, что она трудолюбивый автор и обычно со вниманием изучает тексты тех мыслителей, о которых пишет. Но в данном случае волей‑неволей приходится сделать вывод, что ее крайне критическое отношение к М. М. Бахтину как бы застлало ей глаза… Ведь при ее квалифицированности она, во‑первых, вроде бы не могла не понимать, что никак нельзя назвать Евангелие «карнавалом» (разве только при заведомой небрежности  высказывания), ибо Евангелие — это явление слова , а карнавал — определенное действие  (действо), которое, в частности, вполне способно совершаться без слов. Слово же как таковое может быть, по терминологии М. М. Бахтина, «карнавализованным» , но не может быть «карнавалом».

Во‑вторых, опять‑таки только своего рода «слепотой» уместно объяснить представление, согласно которому М. М. Бахтин единственный раз и как бы невольно «проговорился» и связал Евангелие с феноменом карнавала. Ведь, скажем, в его «Проблемах поэтики Достоевского» на нескольких страницах (см., например, с. 180‑181 издания 1963 года) говорится о «карнавализованности» и канонических, и, в еще большей степени, апокрифических евангелий и других явлений раннехристианской литературы! Н. К. Бонецкая наверняка штудировала эту книгу, однако ссылается она все же не на нее, а на мемуарный  (никогда не имеющий стопроцентной  точности) пересказ, делая это явно для того, чтобы, так сказать, «поймать» М. М. Бахтина на якобы чуть ли не неожиданном для него самого  «разоблачающем» проговоре, — притом, как уже отмечено, не обращая внимания на очевидную неадекватность используемой ею «фразы», в которой неправомерно отождествлены слово и действо.

Не приходится уже говорить о том, что Н. К. Бонецкая игнорирует весомые свидетельства о христианстве М. М. Бахтина, принадлежащие близко знавшим его людям. Достаточно напомнить о художнике Ю. И. Селиверстове (увы, также уже ушедшем от нас), который был не только глубоко верующим, но и с молодых лет воцерковленным христианином, не могущим, кажется, и одного дня прожить без молитвы в храме, а ведь он стал одним из ближайших и наиболее преданных почитателей Михаила Михайловича, и именно Юрий Иванович взял на себя заботы о его христианском погребении.

Совершенно ясно, что «споры» о христианстве М. М. Бахтина возможны только в силу «подцензурности» бахтинских текстов. И те, с кем Михаил Михайлович вел откровенные беседы , ни в коей мере не сомневаются в его христианстве, и, более того, можно назвать людей, обретших христианскую веру  именно в общении с ним и его супругой с 1921 года Еленой Александровной!

 

***

 

И второе, о чем считаю необходимым сказать. Стремясь всячески «отделить» М. М. Бахтина от христианства, Н. К. Бонецкая пытается самым настоятельным образом связать его с иудаизмом  и даже вообще с «еврейством» . Она без сколько‑нибудь внятных доказательств утверждает, что за бахтинским «диалогом» стоят «то ли бесконечные талмудические разговоры „по последним вопросам“, то ли… собеседование ветхозаветного человека с Богом», что бахтинский тезис о «неготовности» воспроизводит‑де «религиозное ощущение еврейства» (с. 115‑116), что книга о Рабле воплотила «глубинное еврейское мироощущение» (с. 140) и т.д. и т.п.

В бахтинских текстах  нет прямых суждений о еврействе и иудаизме — и такие суждения отсутствуют в конечном счете по тем же причинам, что и откровенные суждения о христианстве, — «цензурным»  причинам. Важно подчеркнуть, что до последнего времени «антихристианская» направленность была присуща не только «официальным», но и сугубо «либеральным» кругам: так, в «свободомыслящем» «Новом мире» 1960‑х годов постоянно публиковались резкие антихристианские сочинения.

С другой стороны, имела место своего рода «цензура» и по «еврейскому вопросу», которая особенно неукоснительно действовала в интеллигентской среде. И к моменту знакомства с М. М. Бахтиным (к 1960 году) в мое сознание было прочно внедрено представление, что подлинно «интеллигентный» и действительно «культурный» человек не может  ни думать, ни, тем более, высказывать публично что‑либо «критическое» в адрес евреев.

Но при первой же встрече с Михаилом Михайловичем в 1961 году он на вопрос о том, кого из русских мыслителей необходимо изучать прежде всего , почти не раздумывая, сказал: «Читайте Розанова!» Через год, в продолжение которого я пораженно вчитывался в проникновенные книги Василия Васильевича (не без больших усилий «доставая» их), я вновь приехал в Саранск и задал волновавший меня вопрос об «антисемитизме» Розанова.

Михаил Михайлович ответил, что в таком случае придется считать «антисемитами» почти всех виднейших мыслителей и писателей России, ибо они высказывали — пусть и не столь развернуто и резко — в общем то же самое, что и Розанов. И не следует все же забывать, добавил Михаил Михайлович, что евреи распяли Христа.

Мне пришлось опять‑таки выразить недоумение из‑за его слов «почти все  виднейшие», ибо мне тогда казалось , что дело обстоит противоположным образом. Но Михаил Михайлович возразил, что многое замалчивается или вообще не публикуется — в чем я позднее убедился, читая, как говорится, «без купюр» не только Достоевского, но и Толстого, а также И. Аксакова и К. Леонтьева, Чехова и Блока, С. Булгакова и Флоренского, Карсавина и Лосева, Пришвина и М. Булгакова и т.д. (к ним, разумеется, следует присоединить и их иностранных коллег — от Шекспира до Томаса Вулфа, от Канта до Хайдеггера).

Словом, мне стало ясно, что издавна действующий в интеллигентской среде «запрет» на критические суждения об одной  из национальностей — явление сугубо ложное и, в конечном счете, вредное даже и для самой этой национальности, ибо оно стимулирует либо даже вообще порождает в тех или иных людях экстремистские, «крайние» — и также заведомо ложные — негативные представления о евреях…

Впоследствии я познакомился с замечательно верным заключением одного из крупнейших еврейских идеологов XX века — Владимира Жаботинского (в его статье, впервые опубликованной девяносто лет назад, в 1909 году): «…можно попасть в антисемиты за одно слово „еврей“ или за самый невинный отзыв о еврейских особенностях. Я помню, как одного очень милого и справедливого господина объявили юдофобом за то, что он прочел непочтительный доклад о литературной величине Надсона (сейчас то же самое происходит с теми, кто „непочтительно“ говорит о „величине“ И. Бродского. — В. К. )… евреев превратили в какое‑то запретное табу… в конце концов, создается такое впечатление, будто и самое имя «еврей» есть непечатное слово, которое надо пореже произносить»166.

Но вернемся к М. М. Бахтину. Без всякого преувеличения скажу, что тогда, в 1962 году, Михаил Михайлович был единственным  в мире человеком, который мог убедить меня изменить давно, с 1940‑х годов, внедрившееся в мое сознание представление об этом «предмете» — и убедить даже не какими‑либо аргументами, а самой своей личностью (кстати сказать, об этом совершившемся во мне именно тогда, в 1962 году, под бахтинским воздействием изменении могут свидетельствовать многие близко знавшие меня в то время люди).

И теперешнее — говоря без обиняков, высосанное из пальца — «обвинение» Михаила Михайловича в приверженности еврейству и иудаизму — «обвинение», которое занимает очень существенное место в сочинении Н.К. Бонецкой, — стало возможным только по «цензурным» причинам. Ибо в бахтинских текстах никак не выразилось отношение их автора к пресловутой «проблеме».

Предвижу, что рассказанное мною побудит определенные круги людей к «критике» по адресу М. М. Бахтина. Предвидеть это нетрудно потому, что в последние годы можно было наблюдать, как в этих кругах менялось отношение к поначалу встреченному с восторгом утверждению самого высокого статуса таких деятелей русской культуры, как П. А. Флоренский, Л. П. Карсавин, А. Ф. Лосев, М. А. Булгаков и другие. По мере того как осваивалось их наследие, становилось известно, что они воспринимали пресловутый «еврейский вопрос» не так, как «положено», и их начали обвинять в «антисемитизме». Слово это в его истинном смысле означает принципиальное и, так сказать, априорное неприятие  евреев как таковых, как этноса (что, безусловно, и безнравственно, и просто неразумно), но сие слово сплошь и рядом употребляют по адресу людей, которые критически высказывались о тех или иных конкретных действиях и суждениях  лиц еврейского происхождения, и приписывать им ненависть к целому этносу — грубейшая клевета.

Насколько несостоятелен такой подход к делу, явствует хотя бы из следующего. Литератор М. Золотоносов, избравший «профессией» разоблачение «антисемитов», издал недавно книжку, в которой попытался «доказать», что Михаилу Булгакову был присущ‑де «элементарный антисемитизм, разрушающий ту „оптимизированную“ биографию Булгакова (неправомерно сближенную с Идеалом), которая внедрилась в общественное сознание»167. Но далее, увлекшись своим обличительным пафосом, Золотоносов обнаруживает «антисемитизм» и у еврея О. Э. Мандельштама (там же)!

Или другой весьма выразительный пример. В 1980 году были изданы воспоминания известного драматурга Александра Гладкова (автора очаровательной пьесы «Давным‑давно») о Борисе Пастернаке, где цитировалось его рассуждение о евреях, в котором поэт, в частности, утверждал: «…я считаю самым большим благом для еврейства полную ассимиляцию»168. Воспоминания были заново изданы уже в «перестроечное» время, и, надо думать, по причине большей «свободы», подготовивший оба издания В. В. Забродин без всяких пояснений убрал из второго издания это место, по‑видимому, из‑за его (по мнению Забродина) «антисемитского» смысла…

 

***

 

В заключение решусь высказать предположение о том, почему  Н. К. Бонецкая прямо‑таки яростно обрушилась на М. М. Бахтина — вернее, прежде всего и главным образом на его книгу о Рабле. Для этого необходимо вернуться к истории ее издания.

Тридцать семь лет назад мне удалось подготовить достаточно весомый «аргумент» в пользу издания этой книги — письмо под названием «Книга, нужная людям», которое согласились подписать председатель Союза писателей СССР К. А. Федин, академик‑секретарь Отделения литературы и языка АН СССР В. В. Виноградов и переводчик Рабле Н. М. Любимов. Я вручил это письмо давно знакомому мне заместителю главного редактора «Литературной газеты» А. С. Тертеряну, 23 июня 1962 года оно было опубликовано, и уже 30 июня редакция литературоведения и критики издательства «Художественная литература» (ему и было непосредственно адресовано письмо) обратилась к М. М. Бахтину с просьбой «немедленно» прислать рукопись книги о Рабле169 .

Однако затем заместитель главного редактора издательства, «курировавший» именно редакцию литературоведения и критики, категорически выступил против издания книги, заявив в частности, что «в ней одна латынь да порнография»170.

И в продолжение более года  этому литчиновнику удалось задерживать продвижение книги. Но 2 августа 1963 года я в очередной раз «прорвался» к труднодоступному Федину, и в довольно курьезных обстоятельствах он подписал приготовленное мною весьма резкое письмо к директору издательства «Художественная литература»171.

23 августа с М. М. Бахтиным был наконец заключен договор (подразумевающий немедленную выплату 25% гонорара), и «зам. главного» теперь уже не мог помешать выходу книги — то есть достаточно влиятельный литчиновник неожиданно потерпел поражение…172

И решусь предположить, что глубинная психологическая «основа» нынешнего сочинения Н. К. Бонецкой, «отвергающего» книгу о Рабле, — давнее поражение того самого литчиновника, ибо это был ее родной отец — К. И. Бонецкий…

Между прочим, его «образ» как бы присутствует в сочинении дочери — в явно выпадающем из общего стиля и тона ее статьи рассказе о некоем человеке, который (цитирую): «к книге о Рабле… питает брезгливое отвращение»… И хотя он сам «не прочитал» эту книгу (С. Л. Лейбович в цитированных воспоминаниях отмечает, что К. И. Бонецкий только «знал» о «Рабле» от других людей) и был «совершенно далек от понимания Бахтина, его реакция на „Рабле“ была здоровой и верной не только в нравственном отношении, но и в чисто духовном»173.

Предвижу вероятные возражения в духе формулы «дочь за отца не отвечает» или утверждения о «случайности» (а не причинно‑следственной связи) этой «переклички» двух разных по интеллекту (пусть и столь близко родственных) людей. Но вот что следует учитывать. Н. К. Бонецкая рассуждала в своих сочинениях о многих мыслителях и филологах XX века, но столь яростной критике она подвергла одного только автора «Рабле»! А ведь более убедительным было бы ее подобного же рода выступление против таких популярнейших  сегодня авторов, как 3. Фрейд, К.‑Г. Юнг, даже тот же В. В. Розанов… Однако мишенью оказался лишь автор книги, которую не сумел «запретить» отец Н. К. Бонецкой.

Хорошо известно, что почитание отцов нередко овладевает людьми только в их зрелом возрасте, и, по‑видимому, теперь настало время, когда «реакция» К. И. Бонецкого на бахтинского «Рабле» (то есть его борьба против издания этой книги) предстала в глазах его дочери в качестве (цитирую еще раз ее слова) «здоровой и верной не только в нравственном отношении, но и в чисто духовном».

Почитание отцов — благородное в своей основе чувство, и поэтому скажу со всей искренностью: да простится Наталье Константиновне ее гнев по адресу М. М. Бахтина! — хотя в то же время, если принять во внимание представляющийся мне вероятным «подтекст» этого гнева, не стоит придавать ее статье объективный смысл…

И последнее. «Обвиняя» М. М. Бахтина в приверженности иудаизму и еврейству вообще, Н. К. Бонецкая, надо признать, шла на серьезный риск, ибо ее очевидное резкое недовольство такой  приверженностью дает основания для того причисления ее к лагерю «антисемитов», которое столь характерно для определенных кругов… Ведь в ее статье утверждается, что в бахтинской книге о Рабле воплотилось «религиозное ощущение еврейства», а вместе с тем провозглашается, что «брезгливое отвращение»  от этой книги — «реакция», являющаяся «здоровой и верной не только в нравственном отношении, но и в чисто духовном»…

Этот текст вполне могут объявить «махрово антисемитским». Впрочем, у тех, кто занимается наклеиванием этого ярлыка, логика весьма прихотливая. Так, например, в порядке опровержения какой‑либо критики в адрес какого‑либо еврея беспрестанно ссылаются на знаменитые слова из одного из Посланий апостола Павла о том, что для Господа «несть ни иудея, ни еллина». И слова эти преподносятся в качестве, так сказать, высшего «запрета» на «критику» евреев.

А ведь в действительности эти слова Христова апостола — что абсолютно ясно из их контекста — направлены не против «врагов» иудеев, но как раз наоборот — против иудеев , претендующих на принципиальное превосходство над другими народами, на «избранность»! И тем, кто готов повсюду обнаруживать «антисемитизм», следовало бы уж (по их «логике») объявить «антисемитом» этого апостола, который ведь к тому же «предал» иудаизм, страстным поборником коего был (по его собственному признанию) до того, как пошел за Иисусом Христом…

Давнее и упорное лжетолкование общеизвестных слов апостола Павла превратило их в своего рода пугало  для слабонервных или очень деликатных людей, и давно пора вернуть этим словам их истинный смысл.

 

Заключение

 

1. НЕСКОЛЬКО СООБРАЖЕНИЙ О ГРЯДУЩЕМ ПУТИ РОССИИ

 

То, что я собираюсь высказать, вовсе не является моим личным «открытием». Главное было сформулировано еще в 1991 году в докладе «Социальная и социально‑политическая ситуация в СССР. Состояние и прогноз», подготовленном под руководством директора Института социально‑политических исследований РАН академика Г. Е. Осипова.

Один из основных выводов этого доклада заключался в утверждении необходимости осуществить «энергичное и последовательное возрождение естественных хозяйственных традиций, отражающих глубинные национальные особенности страны… Насильственное внедрение в нашу хозяйственную среду специфических западных принципов жизни не даст ожидаемого результата. Человеческий архетип, сформированный на протяжении тысячелетней истории, за несколько лет (добавлю от себя — и за несколько десятилетий. — В. К. ) переделать невозможно. Насильственное внедрение западных образцов экономики будет способствовать еще большему углублению и обострению всех социальных, политических и экономических проблем… неизбежно приведет страну к полномасштабной социальной катастрофе». И еще два очень важных положения документа: «…особое значение в современных условиях приобретает… разъяснение роли России как евразийского государства», и «необходимо незамедлительное осуществление жесткого государственного контроля над производством товаров первой необходимости и потребительским рынком».

Полностью присоединяясь к этим положениям, которые, увы, власть предержащие абсолютно проигнорировали, считаю немаловажным их дополнительное более или менее конкретное обоснование.

Для начала целесообразно отойти от непосредственного «предмета» обсуждения, то есть России, и обратиться к проблеме так называемого японского экономического чуда, что способно многое прояснить. Не нужно, по‑видимому, доказывать, что японская экономика  в целом ряде аспектов сегодня превосходит остальной мир и с количественной, и с качественной точек зрения: она уже сравнительно давно по многим параметрам «обогнала» экономику США (возможно, впрочем, возражение, что Япония имеет мизерные в сравнении с США военные расходы и именно этим обусловлены ее уникальные экономические достижения: однако данное «преимущество», в сущности, сводится на нет тем обстоятельством, что в Японии почти полностью отсутствуют основные сырьевые и энергетические ресурсы, в то время как США обладают ими в избытке).

В средствах массовой информации и в речах политических руководителей постоянно утверждается, что Япония совершила свое «чудо» благодаря перестройке экономики (а также и политики) по западному  образцу, западной модели. Но это не более чем удобный для насаждающих его людей миф. Известнейший американский политолог японского происхождения и — что необходимо оговорить — страстный апологет как раз западного  образа жизни Френсис Фукуяма писал все же в своем нашумевшем сочинении «Конец истории?» (1989), что после 1945 года «победоносные Соединенные Штаты навязали Японии либеральную демократию. Японцы, конечно, преобразовали почти до неузнаваемости  западный капитализм и политический либерализм. Многие американцы теперь понимают, что организация японской промышленности очень отличается от американской или европейской, а фракционное маневрирование  внутри правящей либерально‑демократической партии с большим сомнением можно называть демократией» («Вопросы философии». 1990, № 3. С. 141. — Курсив мой. — В. К. ).

Это «диагноз» наблюдателя, который, в отличие от советских (или «бывших советских») идеологов, знает и западный, и японский мир не понаслышке. И «причастность» Фукуямы и к Японии, и к США побуждает согласиться с его решительным отграничением японской экономической и политической системы от западной.

Японская экономика принципиально и глубоко своеобразна. Часто говорят о том, что японцы очень, даже исключительно широко заимствуют западные изобретения, «ноу хау», технологические идеи и т.п. Но заимствовать все это могут в конечном счете люди любой  страны. Проблема в том, «заработают» ли «перенесенные» в эту страну чужие достижения?

В многоплановом исследовании, написанном в 1985 году рядом зарубежных специалистов, которое было издано у нас в 1989 году под названием «Как работают японские предприятия», недвусмысленно говорится, что начатое в Японии после 1945 года «применение американских методов управления оказалось неудачным». И к 1956 году ясно определились «основные черты японской системы управления… Важнейшими из них являются система пожизненного найма и процесс коллективного принятия решений» (с. 36). В другом месте этого исследования сказано, что «индивидуализм толкает американца к открытию своего собственного дела и к возведению вокруг себя психологического барьера, который позволяет ему демонстрировать другим уверенность в себе», между тем «канонизированный японской культурой идеал составляет взаимозависимость, а не индивидуализм» (с. 55, 66).

Все это опирается на многовековые национальные традиции: «Исследуя источники японской философии менеджмента, мы должны обратиться к эре Токугава (началась в 1603 году. — В. К. ), когда японская культура достигла, наконец, своего классического выражения… лучшие традиции дзен‑буддизма до сих пор сохраняются в сознании японца». И эти традиции было «необходимо интерпретировать и совершенствовать… в соответствии с потребностями промышленного развития… Обращение политической верхушки к отдельным элементам феодального наследия …ключевой  фактор современного развития Японии» (там же, с. 38‑39).

Это «обращение» к «феодальному наследию» осуществлялось с такой последовательностью, что популярный репортер Владимир Цветов, который бывал в Японии еще с 1960‑х годов и провел там в общей сложности восемь лет, заявил в своей книге «Пятнадцатый камень сада Рёандзи» (1977): «В июле 1986 года в Японии вступил в силу Закон „О передвижении рабочей силы“. Знакомишься с ним — и в памяти возникают картины российского крепостничества, описанные в учебнике истории» (с. 360; запомним это «в учебнике истории» ).

В высшей степени важно подчеркнуть, что, создавая свою цветущую экономику, японцы не просто продолжали вековые традиции, но в прямом смысле слова возрождали, воскрешали  эти традиции.

Об этом поведал председатель одной из крупнейших японских корпораций «Мицуи дзосен» Исаму Ямасита: «После Второй мировой войны существовавший многие века дух деревенской общины начал разрушаться. Тогда мы возродили старую общину на своих промышленных предприятиях… Прежде всего мы, менеджеры, несем ответственность за сохранение общинной жизни… Воспроизводимый в городе… общинный дух экспортируется обратно в деревню во время летнего и зимнего „исхода“ горожан, гальванизирует там общинное сознание и сам в результате получает дополнительный толчок» (с. 36, 47).

В связи с этим В. Цветов признался, что в конце концов он «понял, насколько правы японские менеджеры, уподобившие алхимикам тех западных журналистов, экономистов, социологов, которые пытались выискать в передовой технологии и новейшем оборудовании разгадку более быстрых, чем в других развитых капиталистических странах, японских темпов роста экономики и производительности труда, причины более высокого качества продукции» (с. 26). Решающую роль, как стало ясно, играет не технология, а фундаментальные основы национального бытия.

И необходимо сказать со всей определенностью, что Япония, если ставить вопрос всерьез, отнюдь не «перегнала» США (и Запад в целом). Ибо сам тезис «догнать и перегнать» — это только примитивный пропагандистский штамп. Понятие о «гонке» взято из элементарной ситуации движения на плоскости двух или нескольких «предметов»… ситуации, которая совершенно неприложима к сложнейшему развитию экономики (не говоря уже о человеческом бытии в целом). «Перегнать» в экономике никак нельзя, достичь более значительных успехов можно лишь  на ином, собственном пути .

О Японии мы вправе даже сказать, что она движется не «вперед» вместе с США, а «назад»;  не случайно японские экономисты постоянно вспоминают «феодальное наследие». И развитие японской экономики ясно свидетельствует, что всецело основанное на «индивиде», на основном содержании «билля о правах» экономика Запада оказалась менее способной к росту  и совершенствованию , нежели «общинная» японская экономика.

Достижения японцев настолько впечатляющи, что автор предисловия к русскому изданию книги «Как работают японские предприятия» проф. Д. Н. Бобрышев заявил: «Изначальные социально‑культурные условия в нашем народном хозяйстве больше приспособлены к восприятию именно японских методов и подходов, чем, скажем, американских — с их жесткой нацеленностью на индивидуализацию, строгую расчетливость, личную карьеру» (с. 7).

 

***

 

Однако с этим никак нельзя согласиться. Предложение «пересадить» в Россию, уходящую корнями в совсем иную историю, японскую «модель», без сомнения, столь же утопично, как и нынешние эксперименты по пересадке западной модели. Достаточно задуматься о судьбе, которая ожидала бы в России — с ее склонностью к постоянным «передвижениям»  (в широком смысле этого слова) — одну из неотъемлемых основ  современной японской модели — пожизненный найм  рабочих и служащих, их безусловную преданность раз избранной корпорации. По определению из книги «Как работают японские предприятия», на последних осуществлено «отождествление служащих с корпорацией» (с. 97).

В. Цветов написал, что, близко ознакомившись с японской экономической моделью, он вспомнил «картины русского крепостничества», отметив, правда, что имеются в виду картины, «описанные в учебнике истории». Он, конечно, вовсе не хотел тем самым намекнуть, что «картины», описанные в послереволюционных «учебниках», мягко говоря, неадекватны: он скорее «проговорился», чем сказал о несостоятельности этой самой «картины».

Виднейший специалист по исторической географии В. А. Анучин исследовал в своем трактате «Географический фактор в развитии общества» (1982) «тенденцию, весьма характерную для феодальной Руси, тенденцию, направленную к „перемене мест“… населявшие Россию народы фактически продолжали пользоваться большей свободой , чем народ любого хорошо организованного государства в Западной Европе» (с. 205).

Нельзя не учитывать и тот факт, что крепостничество распространялось менее чем на половину русских крестьян, и к тому же около половины из этих последних были оброчными , то есть жили где хотели и подчас становились более богатыми, чем их владельцы‑помещики; большинство русских купцов и промышленников вышли именно из рядов оброчных крестьян.

Уместно сказать и о том, что многие деятели русской культуры начали свой путь в качестве крепостных, но в силу русского «своеобразия» такие бывшие «рабы», как ставшие академиками М. П. Погодин и А. В. Никитенко, действовали в культуре рука об руку с князьями‑рюриковинами  П. А. Вяземским и В. Ф. Одоевским (у которого, впрочем — и это в высшей степени характерно для России! — мать была крепостной крестьянкой).

Конечно, в кратком рассуждении невозможно обрисовать всю многостороннюю «картину» русского бытия, но и эти отдельные факты, как представляется, показывают, что в России совсем иные «традиции», чем в Японии. Крестьянская община в России никогда не была столь прочной и незыблемой, как в Японии, и наиболее активные ее члены стремились вырваться (и вырывались) из ее рамок; кроме того, русская община, в отличие от японской, отнюдь не была склонна к подчинению какой‑либо вышестоящей «корпорации».

С другой стороны, громадную роль (в строительном  деле — безусловно господствующую) играли в России известные уже по литературным памятникам XV века артели , которые были совсем иным институтом, нежели община: они свободно перемещались по территории страны, складывались по воле своих членов и опять‑таки по собственной воле подряжались на те или иные работы. В 1890‑х годах именно артелями, включавшими в себя в общей сложности не более 10 тысяч человек, была построена Транссибирская магистраль (7,5 тысячи км рельсового пути, 55 км туннелей, 5 мостов через великие реки). Это явилось признанным всем миром «чудом» того времени, зиждущимся на неслыханно высокой производительности труда (достаточно сравнить этот труд с трудом в 1970‑1980 годах вооруженных всяческой импортной техникой сотен тысяч строителей намного более короткой Байкало‑Амурской магистрали).

В книге «Как работают японские предприятия» есть описания, невольно заставляющие вспомнить советскую действительность 1920‑1930 годов: «…японские корпорации проводят… утренние митинги, цеховые собрания и собрания малых групп (кружков качества)… Обычно высший управляющий обращается к служащим с изложением политики компании… встреча заканчивается общими криками: „Будем работать напряженно!“ После утреннего митинга рабочие могут посетить цеховое собрание» и т.д. (с. 102).

Но в отечественных условиях такие «методы» могли дать эффект (распространявшийся к тому же далеко не на всех работающих) лишь в течение того краткого периода, когда сохранялся так называемый революционный энтузиазм; уже в 1950‑е годы подобные методы стали чисто рутинным явлением. И «пересаживать» к нам японскую систему, повторюсь, столь же бессмысленно, как и западную. Разговор о Японии необходим был потому, что современные «западники» громогласно настаивают: «Иного пути нет!» Между тем на принципиально ином пути Япония достигла экономических успехов, превосходящих все, что дал Запад.

Если же ставить вопрос о русском  пути, первое, о чем следует размышлять… о многоукладности  экономики России, сложившейся в очень давние времена. Подавляющее большинство современных «идеологов» полагает, что мысль о «многоукладности» принадлежит В. И. Ленину: но это свидетельствует лишь о том, что они из всего богатейшего наследства русской социальной мысли знают одни только ленинские сочинения (или, вернее, ленинские цитаты в пропагандистских брошюрах).

Огромная и исключительно многообразная (с географической, этнической, культурной и т.п. точек зрения) Россия принципиально не могла воплотиться в некую единую  экономическую модель. Известен, например, спор двух крупнейших личностей — Л. Н. Толстого и П. А. Столыпина, первый из которых категорически отстаивал общину, а второй… индивидуальное хозяйство. Между тем и прошлое, и современность показывают, что оба были по‑своему правы. В России может и должно быть и то и другое, так же как когда‑то в ней занимали равноправное место и «барщина» и «оброк». Для крестьян Нечерноземья, в частности, разнообразнейшие промыслы имели гораздо большее значение, нежели хлебопашество; только догматическая, все нивелирующая экономическая политика послереволюционных десятилетий насильно заставляла пытаться превратить Нечерноземье в «житницу».

Вторая важнейшая особенность российской экономики (нераздельно связанная с первой) — огромная роль государства , которая с совершенной очевидностью обнаруживается, скажем, при обращении к деятельности давних великих предпринимательских родов России — Строгановых (заимели свое дело с начала XVI века), Демидовых (с конца XVII в.) и т.п. Нынешние «западники» усматривают в государственном «вмешательстве» в экономику чуть ли не величайшее российское «зло» (исходя, понятно, из либеральных «западнических» представлений). Но уж хотя бы одно ни с чем не сравнимое многообразие, многоукладность «нормального» экономического бытия России порождает необходимость мощной организующей роли государства. Достаточно познакомиться с обстоятельными исследованиями двух историков — В. Я. Лаверычева «Крупная буржуазия в пореформенной России» (1974) и Л. Е. Шепелева «Царизм и буржуазия во второй половине XIX века. Проблемы торгово‑промышленной политики» (1981), — чтобы убедиться: политика государства имела необходимое и первостепенное  значение для тогдашнего чрезвычайно быстрого становления российской индустрии. Именно так понимал дело великий не только в сфере химии, но и в своих экономических размышлениях Д. И. Менделеев.

И последнее (хотя отнюдь не последнее по своей важности). В одном из своих выступлений тов. Ельцин сказал, что ему в течение пятидесяти лет вбивали в голову «Краткий курс истории ВКП(б)». Это глубоко верно. Хотя сам этот «курс» давно отставлен в сторону, ряд «основополагающих» тезисов из его «гениальной 4‑й главы» продолжал определять «основу» нынешней экономической науки. Наиболее существенно в этом смысле положение о том, что‑де решающую роль в плодотворном развитии экономики играют «производственные отношения» . Можно бы доказать, что данная в 4‑й главе интерпретация исконного марксистского понятия об этих «отношениях» крайне примитивизировала и вульгаризировала это понятие (идеи Маркса — даже при признании всей их спорности — достаточно серьезны). Но нынешние руководители экономической политики, на словах начисто отвергающие не только «сталинское наследство», но и марксизм вообще, на деле явно убеждены в том, что «радикальное» изменение производственных отношений (прежде всего, понятно, форм собственности) само по себе и весьма быстро приведет к экономическому расцвету и изобилию потребительских товаров. Еще совсем недавно эти люди превозносили с данной точки зрения производственные отношения «развитого социализма», теперь с тем же пафосом воспевают производственные отношения капитализма или, как чаще говорится, «цивилизованных стран». Нам пытаются внушить, что, изменив по образу и подобию этих стран производственные отношения в России, мы быстренько достигнем их экономического уровня.

Выше уже шла речь о том, что «пересадить» западную (как и японскую) модель в Россию невозможно. Но допустим даже, что подобная пересадка осуществима (в чем уверены руководители «реформ»). Будет ли это означать, что Россия тем самым приблизится по своим экономическим показателям к высокоразвитым странам? Безусловно, нет. Ведь в конечном счете в большинстве «развивающихся»  стран — при всех возможных оговорках — «производственные отношения» в принципе те же, что и в высокоразвитых, а между тем ныне в развивающихся в течение одного года погибают от голода, по сведениям ЮНЕСКО, 20 миллионов человек!

«Благосостояние» нынешних развитых стран, где проживает всего лишь 15 процентов населения Земли, зиждется не на «производственных отношениях» как таковых (это вульгарное упрощение сложнейшей проблемы), но, во‑первых, на выработанной в течение длительного времени исключительно высокой культуре предпринимательства и труда и, во‑вторых, на постоянной «перекачке различных ресурсов (в том числе — и человеческих) из „развивающихся“ стран.

Идеологи нынешних реформ убеждены, что, если придать российскому «фермеру» тот внешний экономический статус, каковой имеет, скажем, нидерландский фермер, он («наш фермер») получит те же результаты. Чтобы понять всю несостоятельность этого умозаключения, достаточно вдуматься в один только факт: в Нидерландах используются в хозяйстве только такие коровы, «родословная» которых точно известна за сотню предшествующих лет! И именно выражающаяся в этом (хотя, конечно, вовсе не только в этом — перед ними только одна, но поистине впечатляющая «деталь») высочайшая культура предпринимательства и труда прежде всего и обеспечивает экономические показатели нидерландского сельского хозяйства.

И вторая неотъемлемая сторона проблемы: перекачка ресурсов из развивающихся стран в высокоразвитые. Так, в 1987 году высокоразвитые страны, где проживает, напоминаю, всего лишь 15 процентов населения Земли, «всосали» в себя 73(!) процента мирового экспорта энергетических ресурсов, то есть в 5 раз больше, чем было бы у них при «справедливом» дележе! (см. «СССР и зарубежные страны. 1988». С. 270).

И именно в этих двух феноменах (выработанной веками культуре производства и «перекачке») заключены наиболее существенные  причины благосостояния высокоразвитых стран, а вовсе не в пресловутых «производственных отношениях», которые сами по себе  не способны породить никакого «экономического чуда».

Итак, плодотворный грядущий путь России возможен только в русле возрождения ее экономических устоев: принципиальной многоукладности и в высшей степени весомой экономической роли государства. Ставя же вопрос о каких‑либо «заимствованиях» из экономических моделей США или Японии, необходимо постоянно учитывать, что Россия — евразийская страна, и опыт Востока ничуть не менее существен для нее, чем опыт Запада. Речь идет, конечно, не о примитивном призыве «взять лучшее» и оттуда, и отсюда; гораздо важнее сознавать, что ни то ни другое  не может стать «главным» (и тем более единственным) объектом внимания. Попытка пересадить западную модель ничего, кроме разрухи, не принесет, и развитие в конечном счете все равно будет иным.

Наконец, бессмысленно и даже дико полагать (хотя очень многие это делают), что можно и нужно как бы «отменить» предшествующую эпоху, занявшую три четверти столетия, и вернуться на путь, приведший к 1917 году. Правда, нет сомнения, что страна переживает (как и всегда было после революций) полосу реставрации  (а вовсе не «революции», как полагают «радикалы»). Но реставрация — это только определенное «уравновешивание», а не действительный возврат к предшествующему строю. Впрочем, это особый, сложный вопрос, который я пытался осветить в статье «Куда движется человечество?», опубликованной 31 декабря 1991 г. в газете «Правда»173.

 

***

 

Предвидение будущего — это нередко труднейшая, но необходимая и повседневно решаемая людьми задача. Мы редко отдаем себе отчет в том, что любое наше успешное действие совершается, в частности, на основе предвидения — пусть хотя бы самого элементарного: так, мы отправляемся летом в лес за грибами, поскольку предвидим, что они там уже появились, а если мы ошиблись — вернемся с пустой корзинкой. Этот «пример», вероятно, воспримут с улыбкой, но задумаемся о людях, конструирующих новый летательный аппарат; неспособность к предвидению в этом случае обернется трагическими последствиями… И разумеется, успешное служение своей стране — идет ли речь об указах ее правителей или о действиях «рядовых», но озабоченных судьбой Отечества (и, значит, в конечном счете, собственной судьбой…) граждан, — невозможно без предвидения будущего.

Полтора столетия назад, в 1853 году, тогдашние правители России, вступив в очередной конфликт с давним соперником — Турецкой империей, ни в коей мере не предвидели, что наиболее мощные страны христианской Европы начнут войну на стороне вроде бы враждебного им исламского государства и Россия потерпит одно из немногих самых тяжких за всю ее историю военных поражений… Между тем еще за полтора десятилетия до начала Крымской войны проникновеннейший поэт и мыслитель (вторая сторона его творчества, к сожалению, известна немногим) Федор Иванович Тютчев со всей ясностью предвидел, что Запад только и ждет удобного, момента для мощной атаки на Россию с целью лишить ее той первостепенной роли на мировой арене, которую она обрела в 1812‑1814 годах.

Тютчев предпринимал разного рода усилия, дабы «открыть глаза» правителям России на грозящую ей роковую схватку, но никто из них так и не внял ему, — в частности, потому, что «все они, — по тютчевским словам, — очень плохо учили историю» (см. обо всем этом мою книгу «Тютчев», издававшуюся в 1988 и 1994 гг.). И в самом деле: любое предвидение будущего страны возможно только при опоре на достаточно полное и глубокое знание и понимание ее предшествующей истории; попытки заглянуть в грядущее России, исходящие лишь из ее современного, сегодняшнего состояния, — это, как говорится, гадание на кофейной гуще.

Углубленный взгляд в историю, в прошлое России дает возможность осознать определенную «направленность», основополагающий вектор, который, вероятнее всего, продлится и в неведомом грядущем времени. И нетрудно заметить, что в нынешних рассуждениях о будущем России нередко так или иначе присутствует обращение к предшествующей ее истории, — но это обращение чаще всего явно тенденциозно, оно сосредоточивается на какой‑либо одной стороне российского исторического бытия и представляет собою скорее субъективную оценку, чем трезвое, объективное осмысление этого бытия.

Вот, например, достаточно типичное в этом плане сочинение, принадлежащее перу недавнего «главного реформатора» — Гайдара — «Государство и эволюция», появившееся в 1995 году. С очевидным недовольством, даже негодованием говорится здесь о том, что «в центре» бытия России «всегда был громадный магнит государства. Именно оно определяло траекторию российской истории. Государство страшно исказило новейшую историю…» Даже «радикальнейшая в истории человечества революция не поколебала „медного всадника“ русской истории». И вся задача состоит, мол, в том, чтобы «сместить главный вектор истории» (!).

Все это, вполне понятно, продиктовано сопоставлением России со странами Запада, где государство играло намного более «скромную» роль; Гайдар, впрочем, и не скрывает, что он целиком исходит именно из этого сопоставления. И получается, что история России — это как бы «искаженная» история Запада…

Согласитесь, что сам подобный подход к делу заведомо сомнителен («сместить главный вектор» — хотя даже беспрецедентная в истории мира революция не смогла этого сделать!). А «использование» созданной пушкинским гением поэмы «Медный всадник», исполненной глубочайшего и богатейшего смысла, предстает как крайне легковесная претензия.

Но главное даже не в этом. Нет сомнения, что государство имело исключительное значение в истории России. Но дело идет все же только об одной стороне российского бытия, совершенно непонятной без других его аспектов. Вспомним хотя бы о том, что громадное количество русских людей на протяжении столетий «уходило» с контролируемой государством территории на юг, север и восток, и в результате образовались, в частности, «вольное» казачество  (само русское слово «казак» происходит от тюркского, означающего «вольный человек») и не подчинявшееся ни светской, ни церковной власти старообрядчество . И само пространство России в значительной мере было создано этими народными «вольницами», — хотя, конечно, освоенные ими земли позднее оказались под эгидой государства.

Вспомним и о том, что пламя из этих окраинных «очагов вольности» многократно поджигало и «центральную» Россию (болотниковщина в Смутное время., великий Раскол, разинщина, булавинщина при Петре, пугачевщина и т.п.), и лишь к XIX веку установилось определенное «равновесие» народа и государства (без коего едва ли была бы возможной победа 1812 года над наполеоновской армадой), — притом оно установилось не только благодаря действиям власти: самые ярые повстанцы в конце концов как‑то осознавали гибельность противоборства народа и государства, что явно выразилось, например, в добровольной «выдаче» властям Разина и Пугачева их ближайшими сподвижниками…

И если уж ставить в связи с этим вопрос о «своеобразии» России в сравнении с Западом, то наиболее кратко и просто ответить на него можно так: «чрезмерная» властность  ее государства всецело соответствовала «чрезмерной» вольности  ее народа (и, кстати сказать, в образах пушкинского «Медного всадника» воплощен именно такой смысл). Правда, это однолинейный и слишком «абстрактный» ответ; чтобы конкретно раскрыть своеобразие России, необходимо уяснить многие и сложнейшие проблемы, для чего здесь просто нет места.

Но вполне очевидно, что каждое резкое ослабление  государства ставило Россию на грань гибели. Когда пресеклась (со смертью в 1598 году царя Федора Иоанновича) династия Рюриковичей, последующие правители уже не воспринимались как «Божьи помазанники» (что было в те времена необходимой основой верховной власти), и Россия вскоре же оказалась в поистине отчаянном положении. В ряде дошедших до нас сочинений и русские, и иноземные (англичанин Джон Горсей, швед Петрей и др.) свидетели Смутного времени говорят даже о неотвратимости распада и вымирания еще совсем недавно могучей страны… Но после пятнадцатилетней Смуты государство было восстановлено, и уже к 1654 году страна настолько окрепла, что смогла возвратить украинские земли, отторгнутые от нее почти 300 лет назад (когда власть на Руси ослабла в результате монгольского нашествия) Литвой.

Через три столетия, в 1905‑м, также началась «Смута», и после окончательного ослабления государства в феврале 1917‑го многочисленные отечественные и иностранные авторитеты убежденно говорили о необратимой гибели страны. Но в конце 1922 года было утверждено новое государство, СССР, и через четверть века страна сумела сокрушить вторгшуюся в нее самую мощную в мировой истории армию, которая вобрала в себя энергию всей континентальной Европы с ее более чем 300‑миллионным (!) населением (мало кто знает, что, скажем, большая часть бомб, используемых этой армией, производилась на чешских заводах, а значительная часть хлеба — на французских полях; не приходится уже говорить о почти десятке других европейских стран, открыто вступивших тогда в войну с нами…).

…Можно понять настроенность тех людей, которых смущают или даже ужасают присущие истории России крайне резкие и приводящие к поистине катастрофическим последствиям «повороты». Однако призывы и самые попытки «сместить вектор» в конце концов попросту смехотворны; они не более основательны, чем, допустим, проекты изменения континентального климата России, дабы он стал подобен атлантическому климату стран Запада. Ведь, между прочим, здесь аналогичное соотношение: привычный перепад между зимним морозом и летним зноем составляет на большей части территории России 55‑60 градусов, а на Западе — всего только 30‑35… И нельзя исключить сложную связь этого различия с различием «политических климатов» России и Запада, хотя, конечно, проблема нуждается в скрупулезном исследовании.

В наше время масса «экспертов» твердит, что Россия не является «нормальной» страной. Но, даже соглашаясь с таким «приговором», недопустимо забывать, что, скажем, за последние два столетия именно Россия сокрушила две (других и не было) мощнейших военных машины, претендовавших на мировое господство и довольно легко покоривших «нормальные» страны; что Россия сотворила высшие, сопоставимые с чем угодно ценности в сфере литературы, музыки, театра, искусства танца; что она первой в мире вышла в космос и создала первую АЭС и т.д. и т.п. Словом, «ненормальность» не помешала России быть одной из величайших стран мира…

Тем не менее сегодня достаточно широко распространено мнение, что Россия — в очередной раз — на грани гибели или даже что ее гибель неотвратима. Если исходить из вековых уроков истории, «спасение» — в создании нового могучего государства (для чего, по‑видимому, должно окончательно рухнуть почти бессильное нынешнее…). Но сможет ли сформироваться это новое государство?

Как человек, если очень мягко выразиться, далеко не молодой, я отнюдь не склонен к розовому оптимизму и не могу заявить со стопроцентной уверенностью, что Россия и на этот раз воскреснет. Но, исходя из того, что ее воскрешения совершались неоднократно, столь же — или даже еще более — неуместно впадать в черный пессимизм.

Могут возразить, что история не повторяется, и в принципе это верно. Россия восстанавливалась после монгольского нашествия, после Смутного времени и после революции 1917 года на различной основе и разными путями, — хотя каждый раз речь шла о спасении от полной гибели (в 1238 году безымянный писатель создал «Слово о погибели Рускыя земли», а в 1917‑м широко известный тогда Алексей Ремизов повторил сей безнадежный прогноз в своем «Слове о погибели земли Русской»).

Да, история России — откровенно трагедийная и катастрофическая, но единственно достойно воспринимать ее так, как завещал нам в самом конце своей жизни Пушкин: «…ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал…»

 

2. СТРАНА ЖИВЕТ В АТМОСФЕРЕ РАЗРУШИТЕЛЬНЫХ МИФОВ…

 

Средства массовой информации уже более десятилетия заняты разоблачением разного рода мифов, которые пропагандировались до 1985 года. Разумеется, это и необходимое, и в тех или иных случаях даже по‑настоящему плодотворное дело. Однако, поскольку этим разоблачением занимаются люди, которые в большинстве своем до 1985 года или даже до 1988‑1991 годов сами находились во власти этих мифов, они делают свое дело, как правило, крайне легковесно.

Основной их «метод» представляет собой элементарное «перевертывание» наизнанку пропагандируемых ранее понятий и оценок: то, что считалось всецело положительным, является теперь полностью негативным, прежнее «ура!» заменили на «долой!», осанну — на анафему. Так, например, нынешний «академик» А. Н. Яковлев в 1984 году издал стотысячным тиражом объемистую книгу «От Трумэна до Рейгана» (подписана в печать 14 августа — всего за несколько месяцев до начала «перестройки»), на четырехстах страницах которой США предстали как поистине чудовищный феномен, как средоточие всемирного зла, не имеющее никакого «просвета». И что же? Теперь автор этого проклинавшего США сочинения преподносит их как высочайший социальный образец, у которого Россия должна благоговейно учиться жить.

Но, конечно, прискорбнее и вреднее другое — господствующее ныне энергичнейшее стремление изобразить всю послереволюционную Россию как прямо‑таки уникальное и, разумеется, беспросветное скопление всяческого зла, лжи, порока, безобразия. Эта новая мифология (которая, в сущности, являет собой всего лишь элементарное «перевертывание» прежней) оказывает мощное разрушительное действие на сознание и, далее, поведение миллионов людей, все более проникающихся чувством полнейшей безысходности и, в конечном счете, безвольно опускающих руки, — ибо что можно сделать в представляющейся столь ужасной стране? Ситуация дошла ныне до комической крайности: нередко слышишь теперь увещевания какого‑либо иностранного гостя, который, столкнувшись с этим экстремистским отрицанием, начинает убеждать «туземцев», что они чрезмерно преувеличивают, что не так уже все безнадежно плохо было в России и т.п.

Дело, однако, вовсе не в том, что российское «зло» преувеличивают. Оно, без сомнения, громадно и страшно. Дело в том, что зло это пытаются представить именно и только российским  «достоянием», прямо заявляя либо подразумевая, что‑де в остальном мире (или хотя бы в так называемом цивилизованном  мире) в общем и целом царит добро.

В этом и состоит основа нынешних пропагандистских мифов. В действительности зло России — это, конечно же, одно из проявлений всемирного  (имея в виду и «цивилизованный мир») зла. Но миллионам людей сумели внушить, что чуть ли не мы одни являем собой носителей зла…

Взять хотя бы афганскую войну, на которую обрушены бесчисленные проклятия как на беспрецедентно чудовищную агрессию, которая еще к тому же оказалась бесплодной, а вместе с тем стоила жизней 13,5 тысячи наших солдат. В средствах массовой информации война эта, как правило, истолковывается в качестве закономерного, даже как бы неизбежного выражения зловещей сущности именно нашей страны.

Как ни удивительно, людей сумели заставить вроде бы полностью забыть о закончившейся всего за пять лет до афганской другой войне — войне в Индокитае, которую, между прочим, США вели вовсе не в пограничной с  ними стране, а более чем за десять тысяч километров  от своих границ! Война эта была столь же длительной и столь же бесплодной, и к тому же в ней погибли 54,5 тысячи солдат США (то есть в 4 раза больше, чем наших солдат в Афганистане). Известно, что многие люди в США весьма критически отнеслись к этой войне — прежде всего или даже только потому, что она была проиграна . Возникли даже общественные настроения, получившие название «вьетнамский синдром». Но вскоре Рейган и его команда смогли убедить большинство населения США, что все делалось правильно. И последующие военные акции в Ираке в США встретили прямо‑таки восторженно.

Совсем по‑иному обстоит дело с Афганистаном. Во время той войны я относился к ней всецело отрицательно и даже высказал это в интервью, опубликованном в японской газете «Асахи» в 1982 году. Но я и тогда ясно сознавал, что война США в Индокитае была ничуть не менее безнравственной акцией, чем афганская. И считаю нелепым и крайне вредным тот факт, что русские люди, прошедшие обработку нынешними СМИ, усматривают в афганской войне нечто такое, что решительно выделяет нашу страну в современном мире — как своего рода позорное пятно. Скорее уж уместно сказать: позор тем, кто сумел внедрить в души миллионов этот миф! Внушить людям совершенно безосновательные представления, что именно и только их страна дозволяет себе жестокие и безнравственные военные акции; это своего рода информационное преступление, ведущее к тяжелейшим последствиям.

Или другое направление в сегодняшних СМИ: вдалбливание идеи о том, что СССР, продолжая традиции Российской империи, был некоей уникальной тюрьмой народов , подавляющей их самостоятельное национальное бытие и сознание; при этом национальные республики рассматриваются как чистейшие фикции. Но допустим даже, что эти республики, к примеру Азербайджан, были фиктивными государственными образованиями и, следовательно, 6 миллионов азербайджанцев СССР находились в состоянии национального угнетения. Если это и так, естественно встает вопрос: а как оценить положение 9 миллионов  азербайджанцев, проживающих в соседнем Иране (они составляют около 1/5 населения этой страны) и не имеющих самой элементарной автономии!

Могут возразить, что Иран — не указ, ибо это не «цивилизованная» страна. Обратимся тогда к США. В прошлом веке США насильственно присоединили к своей территории почти половину суверенного государства — Мексики, в том числе такие безусловно самые ценные в США земли, как Калифорния и Техас. На территории США сейчас проживают около 15 миллионов мексиканцев. Однако нет даже и речи о предоставлении им хотя бы призрака автономии…

Словом, и здесь — как и в случае с афганской войной — мы сталкиваемся с недоброй лживой практикой «двойного счета». К нашей стране предъявляются максималистские требования, которым не следует ни одно государство; в других же странах отсутствие даже минимума национального самоопределения тех или иных народов рассматривается как норма или, вернее, вообще никак не рассматривается.

Любое «ограничение» национального суверенитета любого народа в СССР или в нынешней России истолковывается как проявление деспотизма и тоталитаризма, между тем как в «демократических» Великобритании и Испании много десятилетий ведут кровавую войну за элементарную автономию Ольстер и Страна Басков.

Речь вовсе не о том, что ущемления национального суверенитета в СССР не должны нас волновать. Речь лишь о том, что эти ущемления постоянно преподносятся как нечто присущее именно и только нашей стране, которая в результате предстает в качестве пресловутой «империи зла», якобы являющей собой некий уникальный в этом отношении феномен.

И «примеры» подобной пропаганды можно приводить десятками и сотнями. Эти наносящие тяжкий вред мифы поистине разрушают сознание людей, которые начинают считать свою страну противостоящим так называемым цивилизованным странам средоточием всяческой скверны, как бы даже вообще не имеющей права на существование в мире…

И если этим вдалбливаемым в души людей мифам не будет положен предел, если по‑прежнему всемирное зло будут изображать как «собственно русское» зло, ни о каком возрождении страны не может быть и речи. Сегодня перед каждым автором, в котором живо чувство ответственности за свое дело, стоит задача противустать этой пропаганде разрушительных мифов.

 

3. ЧЕМ СЕРДЦЕ УСПОКОИТСЯ?

 

Судьба Николая Рубцова и судьба его поэзии

 

Судьба поэзии Николая Рубцова (1936‑1971) способна поразить воображение. При жизни его имя было дорого лишь узкому кругу ценителей поэзии; даже в среде профессиональных литераторов реальную ценность его творчества осознавали очень немногие. Но начиная с середины семидесятых годов за предельно краткий срок поэзия Николая Рубцова обрела поистине всенародное признание. 21 сентября 1985 года в городе Тотьме был торжественно открыт монументальный памятник поэту (стоит упомянуть, что бюст на родине Есенина воздвигся лишь через пятьдесят пять лет после его смерти, между тем как ко времени события в Тотьме не прошло и пятнадцати лет со дня гибели Рубцова).

Но особенно удивителен даже не сам по себе стремительный рост славы поэта, а тот факт, что росла она как бы совершенно стихийно, по сути дела без участия средств массовой информации — словно движимая не зависящей от людей природной силой.

Именно благодаря этому слава Николая Рубцова и поныне сохраняет столь редкостный характер задушевности и целомудрия: она не блистает, не ослепляет, но поднимается над нами как живительный свет зари, проникающий в сокровенную глубь нашей духовной жизни.

И если всерьез разобраться в существе дела, рост славы Николая Рубцова обусловлен прежде всего духовным ростом миллионов читателей — то есть в конечном счете целого народа.

Поэзия Николая Рубцова, законного наследника классических традиций и вместе с тем нашего современника, предстает как доступный всем и каждому путь к отечественной поэзии в ее полном объеме.

Истинным наследником великой поэтической культуры стать невероятно трудно. Для этого совершенно недостаточно «изучить» наследие — пусть даже самым серьезным и тщательным образом. Ведь речь идет не о том, чтобы просто «усвоить» наследие, а о том, чтобы продолжить его. А это невозможно осуществить в рамках собственно «литературной» деятельности; необходимо освоить, завоевать, выстрадать великое наследие самой своей жизнью в ее целостном содержании.

В зените своего пути Николай Рубцов сказал, вернее, сотворил как нечто неопровержимое общеизвестные ныне строки:

 

Перед всем

Старинным белым светом

Я клянусь:

Душа моя чиста.

 

И это было одним из неотъемлемых условий его поэтического подвига.

Николай Михайлович Рубцов родился 3 января 1936 года в селе Емецк Архангельской области, расположенном на живописном берегу главной реки этого края Северной Двины.

Он был четвертым ребенком (позже родились еще двое) в семье, приехавшей в Емецк в 1935 году из Вологды. В 1941 году, накануне великой войны, семья вернулась в Вологду174. Тяготы того времени сократили жизнь матери поэта Александры Михайловны; она скончалась в Вологде 26 июня 1942 года.

В ребяческом возрасте Рубцов написал (возможно, это было его первое стихотворение):

 

Вспомню, как жили мы

С мамой родною —

Всегда в веселе и в тепле.

Но вот наше счастье

Распалось на части —

Война наступила в стране.

 

Семилетний Коля после смерти матери стал детдомовцем, ибо его отец, занятый на «разъездной» работе, не мог заботиться о детях. 20 октября 1943 года мальчик оказался в детдоме села Никольского недалеко от вологодского города Тотьма, — села, которое поэт признал впоследствии своей «малой родиной».

Жизнь здесь была и в военные, и в послевоенные годы очень и очень нелегкой. Достаточно сказать, что первые годы после прибытия в Никольское Коля Рубцов и другие дети должны были спать в кроватях по двое. Зимой, прежде чем учить детей писать, преподавателям приходилось растирать их замерзшие пальцы; писали на старых газетах и книгах; карандаши разрезали на части — их не хватало на всех. Однокашница Николая Рубцова вспоминает, что только за праздничным столом в дни рождения детей «угощали конфетами, горошинками драже. Как на чудо смотрели мы на эти цветные шарики».

Впоследствии поэт так вспоминает об этом времени:

 

…Вот говорят, что скуден был паек,

Что были ночи с холодом, с тоскою,

Я лучше помню ивы над рекою

И запоздалый в поде огонек.

До слез теперь любимые места!

 

Николай Рубцов и после войны остался сиротой, так как отец его, обзаведясь новой семьей, не вспоминал о сыне от первого брака…

В Никольском прошли, вероятно, самые важные для становления человеческого характера годы Николая Рубцова — от семи до четырнадцати лет. Здесь он успешно окончил семилетнюю школу и сразу же, 12 июня 1950 года, уехал в Ригу, чтобы осуществить давно владевшую им мечту — поступить в мореходное училище. Но туда, как оказалось, принимали только с пятнадцати лет. Николай вернулся и поступил в Тотемский лесотехникум, пытаясь заменить далекое море близким лесом. Однако, получив в начале 1952 года паспорт, он не смог уже отказаться от своей мечты и отправился к ближайшему морю — в Архангельск. Был он тогда совсем малого роста и щуплый, и его долго не брали на корабль. А в конце концов — так уж противоречиво устроена жизнь — взяли на тяжелую и неромантичную работу подручным кочегара рыболовного судна. Романтика этих дней запомнилась Николаю на всю жизнь:

 

Я весь в мазуте, весь в тавоте.

Зато работаю в тралфлоте!

 

И в другом стихотворении:

 

Мотало меня и на сейнере в трюме.

 

Именно «в трюме», где море ощущается только по изматывающей качке.

Вглядываясь в детство и отрочество Николая Рубцова, его земляк поэт Сергей Викулов писал о «чуде» судьбы поэта: «…как мог на такой скудной почве, на заглохшем и невспаханном поле, да еще под затянувшееся ненастье вырасти и вызреть такой удивительный колос… Или уж талант и в самом деле — неумирающее семя, способное прорасти даже и под тяжелым камнем судьбы и, сдвинув его, пробиться на свет… Жизнь, кажется, сделала все, чтобы убить зернышко его дарования еще до того, как оно даст росток…»

Из Архангельска Рубцов в сентябре 1953 года переезжает в г. Кировск Мурманской области, где учится некоторое время в горном техникуме. Затем его потянуло в по‑настоящему большой город. В начале 1955 года он приехал в Ленинград и начал здесь новую жизнь простым заводским рабочим. Но осенью его призвали на военную службу. Четыре года он прослужил на эскадренном миноносце Северного флота. Старшина второй статьи Рубцов был, по свидетельству сослуживцев, отличным моряком и душой команды. На флоте началась и его литературная жизнь.

Известно, что стихи Николай Рубцов писал еще в детском доме, но в Североморске в 1955‑1956 годах он вошел в среду многих пишущих матросов и офицеров, более десятка из которых стали впоследствии профессиональными литераторами. Здесь же он начал печататься во флотской газете «На страже Заполярья» и в издаваемом ее редакцией альманахе «Полярное сияние».

Правда, не столь уж легко разглядеть в стихах того времени будущего Рубцова, но так или иначе путь в поэзию начался. Уже в 1959 году — последнем году службы на флоте — двадцатитрехлетний Николай Рубцов писал о сути поэтического дела с замечательной верностью: «Полнота чувства, бьющего через край, — самое ценное качество стиха… Без полноты чувства стих скучен и вял, как день без солнца… В стихах должно быть „удесятеренное чувство жизни“, как сказал Блок… В большинстве стихов наших флотских… пиитов (да и не только наших) как раз недостает этого. Какие‑то сухие, схематичные стишки. Не стоит говорить о том, что они не будут жить: они рождаются мертвыми».

Можно бы, конечно, уточнить, что речь должна идти не только о «полноте» чувства, которое являет собой жизненную почву поэзии, а не поэзию как таковую. И Николай Рубцов, надо думать, имел в виду полноту собственно художественной энергии, осуществляющейся уже не в духовной жизни автора, но в поэтическом слове и ритме. Эта энергия, так захватывающая нас в зрелом творчестве поэта, ощущается подчас и в его ранних, «флотских» стихах.

Четыре года на флоте, которые в глазах многих юношей предстают как годы тяжких испытаний, Николай Рубцов, человек труднейшей судьбы, воспринимал совсем по‑иному. Его сослуживец, офицер, а впоследствии писатель Борис Романов писал в своих воспоминаниях о поэте: «Время службы на флоте было для него самым благополучным — в бытовом отношении — за всю‑то его несладкую жизнь». Другой сослуживец Рубцова, также нашедший позднее свой путь в литературе, Валентин Сафонов, вспоминал, как накануне конца службы поэт сказал с грустью: «Четыре года старшина голову ломал, как меня одеть‑обуть и накормить. Теперь самому ломать придется…»

Правда, первые годы после завершения флотской службы были относительно благополучными. 2 июля 1960 года Николай Рубцов сообщал Валентину Сафонову: «Работать устроился на хороший завод175, где, сам знаешь, меньше семисот рублей176 никто не получает. С получки особенно хорошо: хожу в театры и в кино, жру пирожное и мороженое и шляюсь по городу, отнюдь не качаясь от голода».

Работал Николай Рубцов сначала кочегаром, потом шихтовщиком, жил в общежитии, учился в школе рабочей молодежи. Нашел он здесь и товарищей по стихам — стал посещать литературное объединение при заводской газете «Кировец», а позднее познакомился со многими молодыми поэтами Ленинграда, в частности с Глебом Горбовским. Печатался в «Кировце», в сборнике литераторов‑рабочих «Первая плавка», в ленинградских газетах. Выступал на литературных вечерах, и подчас с немалым успехом.

Ленинградские годы (конец 1959‑1962) были для Николая Рубцова периодом сложных и многообразных творческих исканий. Многие написанные тогда стихи совсем не похожи на зрелую его поэзию; это стихи, насквозь пропитанные иронией, или, напротив, предельно драматичные, даже мелодраматичные; стихи чисто «экспериментального» характера, а рядом с ними, как ни странно, стихи упрощенной, расхожей манеры, близкой к каким‑нибудь популярным песенкам того времени.

Но эта разностильность только на первый взгляд может показаться проявлением слабости; в действительности она свидетельствует об открытости поэтического сознания, о его свободе и естественности. В поисках своего собственного пути в поэзии Николай Рубцов был смелым, дерзким, безоглядным. Он прошел через всевозможные искусы и пристрастия (в том числе и через модное тогда поветрие стихотворной «эстрадности») и в конце концов поистине завоевал и выстрадал свою поэтическую дорогу.

Это произошло уже в Москве, куда он приехал в 1962 году. Кстати сказать, в том же году он после долгой, одиннадцатилетней разлуки побывал в своем родном Никольском, что, несомненно, имело для него громадное значение.

В моей памяти Николай Рубцов неразрывно связан со своего рода поэтическим кружком, в который он вошел в 1962 году, вскоре после приезда в Москву, в Литературный институт. К кружку этому так или иначе принадлежали Станислав Куняев, Анатолий Передреев, Владимир Соколов и ряд более молодых поэтов — Эдуард Балашов, Борис Примеров, Александр Черевченко, Игорь Шкляревский и другие.

Нельзя не подчеркнуть, что речь идет именно о кружке , а не о том, что называют литературной школой, течением и т. п. Правда, позднее, к концу 60‑х годов, на основе именно этого кружка действительно сложилось уже собственно литературное явление, которое получило в критике название или, вернее, прозвание — «тихая лирика». Более того, течение это вместе с глубоко родственной ему и тесно связанной с ним школой прозаиков, прозванных тогдашней критикой «деревенщиками», определило целый этап в развитии отечественной литературы.

Но все это выявилось позднее. В те же годы, когда Николай Рубцов непосредственно жил в Москве, близкие ему поэты, в сущности, не играли сколько‑нибудь значительной роли в литературной жизни как таковой. Их вдохновляла и объединяла твердая вера в истинность избранного ими творческого пути, и они в той или иной мере удовлетворялись признанием «внутри» своего кружка.

Я вовсе не хочу сказать, что эти поэты — и в их числе Николай Рубцов — были вообще равнодушны к широкому успеху, известности, славе. Почти все они были молоды, молоды в прямом смысле слова (это нужно оговорить, ибо сплошь и рядом называют «молодыми» стихотворцев, чей возраст недалек от сорокалетия), и не могли не пленяться ореолом популярности. Но они сумели утвердить в себе убеждение, что в судьбе поэта есть ценности, которые выше и важнее этого.

Владимир Соколов писал тогда в обращенном к Анатолию Передрееву стихотворении, что ему «пришкольной не надобно славы», что он хочет просто жить, «зная дело, сжимая перо», а Передреев отвечал ему:

 

Да шумят тебе листья и травы,

Да хранят тебя Пушкин и Блок,

И не надо другой тебе славы,

Ты и с этой не столь одинок.

 

Этот стихотворный диалог несколькими годами позднее получил широкую известность и даже стал предметом острых дискуссий…

Не исключено, что читатель может усомниться — надо ли говорить о судьбе других поэтов в статье о Николае Рубцове? Но я убежден, что это необходимо. Большой поэт обычно окончательно формируется в определенной творческой среде. К тому же все, что говорится здесь о других поэтах, имеет самое прямое отношение к судьбе Николая Рубцова.

К моменту приезда в Москву он уже вкусил толику если не славы, то, во всяком случае, эстрадного успеха. Об этом свидетельствуют литераторы, знавшие поэта по его «питерским» годам (конец пятидесятых — начало шестидесятых годов), в частности Борис Тайгин, который вспоминает о выступлении Николая Рубцова в зале Ленинградского Дома писателей в январе 1962 года: «Каждый прочитанный стих непременно сопровождался шумными аплодисментами, смехом, выкриками с мест: „Во дает!“, „Читай еще, парень!“ и тому подобным. Ему долго не давали уйти со сцены…»

Но, повторяю, поэты, в круг которых Николай Рубцов вошел в Москве, ставили перед собой совсем иные цели. Они отнюдь не жаждали, чтобы их стихи вызывали ту реакцию, которая выражается в вопле «Во дает!» — им это было не только чуждо, но и отвратительно. Помню, как еще в самом начале 1961 года один из них выступал перед студентами вместе с будущим героем «эстрады» (в то время его «карьера» только начиналась), который обрушил на слушателей набор эффектных метафор и словечек, усиливая их воздействие истерической интонацией и полублатным выговором. Из зала в ответ неслось нечто вроде «Во дает!», а на лице одного из будущих друзей Николая Рубцова невольно нарастало выражение глубокого отвращения.

Но дело было, конечно, вовсе не в самом по себе отталкивании от «эстрады», а в том, что оно определялось основательной позитивной программой.

Поэтический кружок, в который в 1962 году вошел Николай Рубцов, имел, несомненно, первостепенное значение в его творческой судьбе. Речь идет, разумеется, отнюдь не о том, что он «сделал» Рубцова поэтом. Поэзия рождается из всей целостности жизни ее творца; поэтическую энергию невозможно у кого‑либо занять и превратить в свою — она может быть только изначально и органически своею.

Но поэтический кружок, о котором идет речь, дал возможность Николаю Рубцову быстро и решительно выбрать свой истинный путь в поэзии и прочно утвердиться на этом пути.

За первый же год жизни Николая Рубцова в Москве в его творчестве совершился вполне очевидный перелом. В основе его прежних стихотворений были две сложно переплетающиеся эстетические стихии — своеобразная ирония и заостренный драматизм, чаще даже мелодраматизм. Я отнюдь не хочу сказать, что ранняя поэзия Рубцова лишена значительности. Но он стал подлинно народным поэтом лишь тогда, когда ирония и мелодраматизм отошли на второй план, а вперед выдвинулось нечто иное, гораздо более серьезное, уравновешенное и ответственное.

Конечно же, все это жило в самом Рубцове, но именно в кругу поэтов, о которых идет речь, он смог осознать эту нравственно‑эстетическую стихию как главную и наиболее ценную в себе и сделать ее основой своего творчества.

Ясно помню, как с самого начала из стихов Николая Рубцова, написанных до приезда в Москву, его собратья по кружку решительно выделили те — кстати сказать, очень немногочисленные — стихотворения, которые, как стало ясно позднее, предвещали дальнейшее зрелое творчество поэта. Это были прежде всего «Добрый Филя» (ирония в этих стихах не поглощает целого; ныне, на фоне зрелого творчества Рубцова, она даже не очень и заметна), «Осенняя песня» («Потонула во тьме…») с ее гораздо более глубоким, чем во многих других ранних стихах, драматизмом и «Видения на холме» («Взбегу на холм и упаду в траву…») — между прочим, значительно переработанные уже в Москве (первая редакция этого стихотворения представлена в рукописном сборнике Николая Рубцова «Волны и скалы», хранящемся у Бориса Тайгина).

Поистине восторженно были встречены в кружке такие новые стихи Рубцова, как «В горнице», «Прощальная песня» («Я уеду из этой деревни…»), «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны…».

Эти стихотворения звучали почти на каждой встрече Николая Рубцова с друзьями — первые два он покоряюще напевал под гармонь или, на худой конец, гитару, третье с замечательной выразительностью декламировал (хотя это слово отдает ложной многозначительностью, трудно сказать по‑другому — «читал» или «произносил» здесь не подойдет), подкрепляя мелодику голоса напряженным движением руки.

Но в глазах друзей Николай Рубцов был не только создателем прекрасных стихотворений. Довольно скоро он стал для них как бы живым воплощением первородной стихии поэзии. Станислав Куняев точно выразил это в следующих строфах, написанных в 1964 году (когда Николай Рубцов уехал на лето на Вологодчину) и опубликованных в его книге «Метель заходит в город» (1966):

 

Если жизнь начать сначала,

В тот же день уеду я

С Ярославского вокзала

В вологодские края.

Перееду через реку,

Через тысячу ручьев

Прямо в гости к человеку

По фамилии Рубцов…

Я скажу: мол, нет покою —

Разве что с тобой одним.

И скажу: давай с тобою

Помолчим, поговорим…

 

Сейчас уже нелегко представить себе, что имя «Рубцов», вошедшее в эти стихи 1964 года, несло в себе тогда определенный смысл лишь для очень узкого круга друзей. И для читателей книги Станислава Куняева это было еще только имя некоего человека, живущего где‑то в «вологодских краях», — может быть, даже вымышленного…

Важно при этом иметь в виду, что для поэтического кружка, о котором идет речь, отнюдь не была характерна та атмосфера взаимных восхвалений, какая нередко царит в подобных кружках. Хорошо помню, например, как резко говорил Анатолий Передреев об одном несколько затянутом стихотворении Николая Рубцова, обвиняя автора чуть ли не в графоманском многословии. И, надо думать, может, и потому Николай Рубцов в дальнейшем не писал стихотворений такого рода.

Очень трудно или, пожалуй, даже невозможно наглядно показать творческую жизнь поэтического кружка, ибо она слагается, по видимости, из мелких и незначительных подробностей. Но тот или иной диалог, отдельное слово, даже просто молчание были подчас необычайно весомыми.

Главное заключалось в единой творческой программе участников кружка — твердой, бескомпромиссной и в то же время лишенной какого‑либо догматизма и сектантства. Ими всецело владела идея русской Поэзии, притом вовсе не в эстетически замкнутом, книжном смысле, но Поэзии, воплощающей жизнь человека и народа во всей ее глубинной сути.

Творения Пушкина и Тютчева, Лермонтова и Некрасова, Фета и Полонского, Блока и Есенина были для Николая Рубцова и его собратьев не «литературными фактами», но именно глубочайшими воплощениями духовной жизни русского народа и русского человека, а значит, прообразами их собственной духовной жизни. Они никак не отделяли поэзию от жизни в ее сущностной основе и потому были свободны от какой‑либо литературщины.

С другой стороны, именно это глубокое проникновение в классическую поэзию и подлинное овладение ею — освоение ее (то есть превращение ее в действительно свое достояние) — и делало Николая Рубцова и его собратьев настоящими людьми культуры, а не поверхностными ее потребителями, способными лишь щеголять «информированностью».

Все, кто знали Николая Рубцова, помнят, что он постоянно пел на свои собственные бесхитростные мелодии стихи Тютчева, Лермонтова, Блока, нередко, между прочим, отнюдь не такие уж «песенные» стихи (скажем, «Брат, столько лет сопутствовавший мне…» Тютчева). Это пение, я полагаю, было для него способом полного, предельно родственного освоения классической поэзии, дело которой он стремился и действительно смог продолжить.

Николай, пожалуй, раскрывался наиболее полно и сильно именно в исполнении стихов, безразлично своих или не своих, но все‑таки ставших своими; на какой‑либо напев или без напева, в удивительном по живости и тонкости манеры чтении. Конечно, я говорю не вообще о любом случае, когда Николаю Рубцову приходилось читать стихи, но о тех моментах, когда он хотел и мог раскрыться до конца.

Тогда он вкладывал в стихи буквально всего себя, так что подчас становилось страшно за него, — казалось, что он может умереть на пределе этого исполнения стиха (подобное ведь бывало, например, с большими певцами) или по крайней мере надорваться.

Это была именно полная отдача себя — до последних глубин души и как бы даже и самого тела. И наверное, только такое полное единство жизни и искусства есть подлинная самостоятельная культура. Без этого даже самое серьезное и тонкое общение с культурой не идет дальше возвышенного и изящного потребления  культуры, которое, по сути дела, не вносит в нее ничего своего.

Нельзя не оценить ту самоотверженность, с которой Николай Рубцов вместе со своими собратьями отказался от уже дававшегося ему в руки литературного успеха. Его ранние иронически‑драматические стихи, на которых лежала более или менее явная печать «эстрадной поэзии», вполне могли рассчитывать на широкое признание.

Так, журнал «Юность», отдававший предпочтение «эстрадной поэзии», напечатал довольно большую подборку ранних, написанных еще в Ленинграде, стихов Рубцова: «Я весь в мазуте, весь в тавоте…», «Я забыл, как лошадь запрягают…», «Загородил мою дорогу» и др. «Московские» же стихи поэта были редакцией отвергнуты, и Николай остался совершенно не удовлетворенным этой публикацией в популярнейшем тогда журнале…

Да, те — собственно «рубцовские» — стихи, которые поэт стал создавать в Москве, не сразу смогли пробиться в печать. Согласно господствующим тогда представлениям, они были слишком «традиционными», слишком далеки от «современности» и по смыслу, и по стилю. В той же «Юности» зрелые стихи Рубцова были впервые опубликованы лишь в 1968 году, когда поэт был уже автором двух книг.

Ныне, повторю еще раз, даже нелегко представить себе литературную «ситуацию», в которой сложилось зрелое творчество Николая Рубцова. «Эстрадная поэзия» как бы заглушала все. Многие молодые стихотворцы, подключаясь к ней, сразу приобретали шумную известность. Можно бы назвать десятка два имен, прямо‑таки гремевших в первой половине шестидесятых годов (ныне большинство из них уже никто не помнит).

Но собратья Николая Рубцова твердо, не без своего рода отваги шли «против течения». Когда в 1961 году вышла книга Владимира Соколова «На солнечной стороне», содержавшая такие позднее ставшие «хрестоматийными» стихи, как «Спасибо, музыка, за то…», «Паровик. Гудок его глухой…», «Муравей», «Все, как в добром старинном романе…» и другие, она была встречена упреками в «отрыве от современности», «мелкотемье», даже «душевной опустошенности» и т.п. Несколько последующих лет стихи Владимира Соколова почти совсем не публиковались. Но поэт остался верен себе.

Нельзя не сказать здесь и о литературной судьбе Станислава Куняева. В самом начале своего творческого пути он был увлечен атмосферой «эстрадной поэзии». Характернейший пример — его ранние стихи, опубликованные в «Дне поэзии» 1960 года:

 

Добро должно быть с кулаками177,

Добро суровым быть должно,

Чтобы летела шерсть клоками

От тех, кто лезет на добро.

 

Эти эффектные стихи сразу же зазвучали, и их автор начал входить в ударную «обойму» имен. Но вскоре Станислав Куняев в самом деле как бы «начал жизнь сначала» и даже написал своего рода автокритику:

 

Постой. Неужто? Правда ли должно?

Возмездье, справедливость — это верно,

Пожалуйста, но только не добро,

Которое бесцельно и безмерно…

Неграмотные формулы свои

Я помню. И тем горше сожаленья,

Что не одни лишь термины ввели

Меня тогда в такое заблужденье.

 

Таким образом, поэт отказался от стихотворения, принесшего ему шумный успех, и стал писать совсем другие стихи, которые в то время не могли снискать литературного признания.

Эти факты, надо думать, в какой‑то мере прорисовывают облик того поэтического кружка, в котором сформировалось зрелое творчество Николая Рубцова. Поэт очень высоко ценил своих собратьев по поэзии и более всего дорожил их мнениями и оценками.

Но, конечно, Николай Рубцов, как и любой поэт, и вообще пишущий, не мог не стремиться к обнародованию своих зрелых стихов. А добиться этого было не так уж просто.

Я начал с того, что поэтический кружок, о котором идет речь, в первые годы своего существования представлял собой именно кружок, а не литературное явление в полном смысле этого слова. Он не имел авторитета в каком‑либо журнале, альманахе, издательстве; у него не было даже хотя бы «своего» литературного критика…

Автор этих воспоминаний с самого начала был тесно связан с поэтами, составившими кружок, но в те годы занимался почти исключительно теоретическими проблемами литературы; современная поэзия была для него еще только чисто душевной, а не «профессиональной» заботой.

Между тем к осени 1963 года сложилась довольно драматическая ситуация. Поэты кружка уже могли «предъявить миру» целый ряд превосходных — ныне, кстати сказать, всем известных — стихотворений, однако даже лучшие их стихи жили, по сути дела, только «внутри» кружка. Я был убежден, что стихи эти не только представляют собой наиболее значительные явления современной молодой поэзии, но что выразившимся в них творческим устремлениям безусловно принадлежит будущее. И при всей своей погруженности в литературу прошлых эпох я так или иначе сознавал, что без внятного для всех современного продолжения подлинного творчества в какой‑то мере теряет смысл и великая поэтическая культура прошлого…

Сейчас уже, вероятно, покажется несколько странным рассказ о том, как Николай Рубцов «вошел в литературу».

На одной из встреч зашел разговор о затруднениях с печатанием стихов, прежде всего о вполне готовой к изданию, но, как говорится, лежащей без движения первой книге Анатолия Передреева. Чуть ли не впервые услышал я тогда из уст друзей горькие слова о трудности пути в литературу и стал искать какого‑либо выхода.

Перебрав в памяти людей, которые могли бы помочь делу, я остановился на имени Дмитрия Старикова. Лет за десять до того мы вместе закончили Московский университет, а в описываемое время он был одним из наиболее активных и влиятельных критиков. К тому же и жил он по соседству, и я немедленно отправился к нему, вооруженный стихами и гитарой.

По‑студенчески резко я сказал ему о том, что вот, мол, он столь активно пишет о современной литературе и прежде всего о поэзии, но даже не имеет представления о творчестве наиболее значительных и наиболее обещающих молодых поэтов. Затем, не дожидаясь возражений, я стал читать Дмитрию неведомые ему стихи, а кое‑что и напел под гитару. И этого оказалось достаточно…

Вскоре Дмитрий Стариков был назначен заместителем главного редактора журнала «Октябрь». И за недолгие годы его работы на этом посту журнал щедро публиковал лучшие стихи Николая Рубцова, Владимира Соколова, Станислава Куняева.

Именно здесь были обнародованы в 1964‑1965 годах такие ключевые стихотворения Николая Рубцова, как «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны…», «Тихая моя родина…», «Звезда полей», «Русский огонек», «Взбегу на холм и упаду в траву…», «Памяти матери», «Мне лошадь встретилась в кустах…», «Добрый Филя» и т.п. На основе публикаций в «Октябре» Николай Рубцов смог издать в Архангельске свою первую книжечку «Лирика», и вообще именно эти публикации по‑настоящему ввели его в литературу178.

Важно отметить, что отношение Дмитрия Старикова к творчеству Николая Рубцова и его друзей разделяли в редакции «Октября» далеко не все. И кто знает, как сложилась бы судьба Николая Рубцова, если бы его лучшие стихи не были бы так сравнительно быстро введены в литературу? Напомню, что в том самом 1964 году Николай Рубцов был исключен из Литературного института и должен был покинуть Москву и поселиться в своем затерянном среди лесов и болот Никольском. Конечно, невозможно представить себе, что Николай Рубцов отказался бы от поэзии. И все же — создал ли бы он все то, что мы теперь знаем?..

Николай Рубцов уезжал из Москвы, уже обретя и истинный творческий путь, и прочный путь к литературному признанию.

В самом конце 1964 года Николай Рубцов приехал в Москву хлопотать о восстановлении его в Литературном институте (15 января 1965 года он был восстановлен, но, увы, только на заочном отделении). Однако все эти неурядицы были чем‑то не таким уж существенным — они походили на то, что произошло у нас со встречей Нового, 1965‑го, года.

Было решено встречать этот год в доме моих родителей, где Николай Рубцов еще не бывал. Случилось так, что я запоздал и Николай явился раньше меня. Был он одет, как бы это сказать, по‑дорожному, что ли, и на моего отца, который встречал гостей, произвел очень неблагоприятное впечатление. Отец мой вообще был человеком совершенно иного, чем мои друзья, склада…

Мы с Передреевым приехали около двенадцати и застали Николая на улице у подъезда. Меня страшно возмутило нарушение обычая, который я считаю священным: к новогоднему столу приглашается любой нежданно появившийся гость. Я вбежал в квартиру, чтобы поздравить с Новым годом мать, и вернулся на улицу.

Что было делать? У нас имелись с собой вино и какая‑то снедь; но все же встреча Нового года на улице представлялась крайне неуютной. Оставалось минут десять до полуночи. Широкая Новослободская улица была совсем пуста — ни людей, ни машин.

И вдруг мы увидели одинокую машину, идущую в сторону Савеловского вокзала, за которым не так уж далеко находится общежитие Литературного института. Мы бросились наперерез ей. Полный непобедимого молодого обаяния Анатолий Передреев сумел уговорить водителя, и тот на предельной скорости домчал нас до «общаги». Мы сели за стол в момент, когда радио уже включило Красную площадь. Почти не помню подробностей этой новогодней ночи — разве только всегда восторженную улыбку замечательного абхазского поэта Мушни Ласуриа, улыбку, с которой он угощал нас знаменитой мамалыгой. Но эта ночь была — тут память нисколько мне не изменяет — одной из самых радостных новогодних ночей для всех нас. Нами владело ощущение неизбежного нашего торжества, преодолевающего самые неблагоприятные и горестные обстоятельства. Под утро мы с Анатолием Передреевым даже спустились к общежитскому автомату и позвонили моему отцу, чтобы как‑то «отомстить» ему этим нашим торжеством. У него уже было совсем иное настроение, он извинялся, упрашивал, чтобы все мы немедленно приехали к нему и т.д.

— Ты даже представить себе не можешь, кого ты не пустил на свой порог, — отвечал я. — Все равно что Есенина не пустил…

И это тогда, 1 января 1965 года, уже было полной правдой.

В наши дни нередко сталкиваешься с удивлением или возмущением по поводу того, что при жизни Николай Рубцов не получил достойного признания. Но в те времена внимание публики могли привлечь лишь стихи остросенсационного или фельетонного характера; о собственно поэтическом смысле и ценности при этом не было и речи.

Земляк поэта Сергей Чухин вспоминал, как в конце 1964 года стихи Николая Рубцова обсуждали в Вологде, как поучали его — «поближе к современности, к злобе дня». Мемуарист, в будущем страстный поклонник и подражатель Рубцову, кается, что «подлил масла в огонь. Как же? Для меня чуть ли не единственным мерилом современной поэзии был тогда Р. Рождественский, а тут — на тебе! — деревня Никола, начальная школа…»179

Критик Василий Оботуров свидетельствует, что даже в 1967 году «в Вологде имя Рубцова было известно еще не многим… О творческих исканиях молодого поэта не знали, да и что бы это меняло?»180 Здесь имеется в виду, что многим современникам Николая Рубцова нужно было еще «дорасти» до его исканий, до самого смысла и стиля  его творчества.

В свете этого нельзя переоценить тот факт, что Николай Рубцов нашел подлинное признание в московском поэтическом кружке, о котором шла речь. Друзья, понимавшие ценность его творчества, стали играть весомую роль в литературных кругах после гибели поэта. Они сумели помочь Николаю Рубцову в 1964‑1965 годах опубликовать многие свои лучшие стихотворения в московских журналах и издать в 1967 году книгу «Звезда полей», за которой последовали другие, но они не имели тогда возможности добиться, чтобы признание поэта стало по‑настоящему широким.

И жизнь поэта складывалась, прямо скажем, нелегко; поэт, по существу, скитался между Никольским, Вологдой, Москвой и другими городами, не имея к тому же никакого надежного заработка. Он меньше, чем кто‑либо, был склонен жаловаться на жизнь, и все же горечь подчас прорывалась.

В конце 1968 года он пишет секретарю Вологодского обкома КПСС В. И. Другову о своей жизни за предыдущие пять лет: «Снимал „углы“, ночевал у товарищей и знакомых, иногда выезжал в Москву… В общем, был совершенно не устроен». Письмо это Николай Рубцов, кстати сказать, все же не отправил по назначению. Но благодаря усилиям своих вологодских друзей летом 1969 года он наконец получил квартиру, в которой прожил последние свои полтора года.

В конце того же 1969 года была издана его книга «Душа хранит», а на следующий год — новый московский сборник «Сосен шум». Поэт подготовил к изданию еще одну книгу — «Зеленые цветы», но она вышла в свет уже без него…

19 января 1971 года Николай Рубцов во время тяжкой ссоры был убит женщиной, которую собирался назвать женой.

 

***

 

Николай Рубцов с присущей истинным поэтам таинственной чуткостью предсказал свою гибель:

 

Я умру в крещенские морозы.

Я умру, когда трещат березы.

 

Он погиб именно в день Крещения. Но еще более поражает другое его стихотворение о близящейся смерти:

 

Мы сваливать

не вправе

Вину свою на жизнь.

Кто едет,

тот и правит,

Поехал, так держись!

 

Не знаю другого примера в истории литературы, когда поэт начинает  стихи о своей надвигающейся трагедии с приятия всей вины на самого себя… Именно начинает: покаяние охватывает душу прежде всего. Он как бы оставляет другим возможность говорить о той тяжести и той драматической противоречивости бытия, которые побудили Станислава Куняева завершить написанное в 1972 году стихотворение, посвященное памяти Рубцова, словами: «Кровный сын жестокой русской музы».

Возложение всей вины на самого себя присуще высшим нравственным традициям русской поэзии. И все же оно высказано с такой решительностью впервые.

И это воплощает глубокий смысл. Сын призван не только удержать на достигнутой духовной высоте отцовское наследие, но и хотя бы прикоснуться к новой, неведомой высоте.

Эти внешне безыскусные (да, только внешне) строки Николая Рубцова с несомненностью являют собой не зарифмованное высказывание, но поступок , поэтическое деяние , которому нельзя не верить. Чего стоит одно уж это «простецкое», но способное отозваться судьбоносным ударом в душе каждого из нас — «Поехал, так держись!» — отозваться, если только мы обладаем смелостью сделать это переживание безраздельно своим, всецело обращенным к нашей собственной жизни…

Николай Рубцов стал истинным наследником великой русской поэзии не потому, что прочитал и изучил ее, но потому, что он смог заново открыть ее неиссякаемые истоки в самых недрах обычной, повседневной жизни своего времени, в ее темных глубинах.

Подлинная суть традиции заключается не в том, чтобы идти путем предшественников, но в том, чтобы проложить свой собственный путь так, как они прокладывали свои пути.

По сути дела, бесплоден путь, которым пытались идти некоторые современники, мечтающие, что о них когда‑нибудь скажется: «Они из поздней пушкинской плеяды». Не может быть никакой «поздней» пушкинской плеяды, ибо эта плеяда прекрасна и вечна именно и только в своем собственном первородстве. Цитированные строки о «плеяде» похожи на недавнее заявление одного стихотворца о том, что ему особенно хорошо пишется‑де в пушкинском Михайловском! Такое иждивенчество (если не сказать еще резче) явно противопоказано поэзии. Николай Рубцов хорошо писал не в Михайловском, а у ледяных болот своего Никольского, — хотя и не забывал того, что свершилось в Михайловском.

Замечательное свойство поэзии Николая Рубцова — небывалая цельность в восприятии классических традиций. Даже крупнейшие предшественники Рубцова в отечественной поэзии, Заболоцкий и Твардовский, исходили в своем творчестве прежде всего из одной определенной линии в классическом наследии. Для Заболоцкого решающее значение имела тютчевская традиция, для Твардовского — некрасовская.

Между тем в поэтическом мире Рубцова тютчевская и некрасовская стихии явно как бы слились воедино, о чем уже не раз говорилось в работах о творчестве поэта. Конечно, это было не только личным завоеванием Рубцова, но и выражением самого хода времени, позволившего с нового рубежа воспринять, увидеть классическую поэзию как великое целое. Но все же именно творчество Николая Рубцова стало первым осуществлением  этого видения.

Он смог совершить это потому, что его поэзия не только вдохновлялась великим наследием классики, но, повторяю, исходила из тех самых духовных родников народного бытия, которые как раз и явились основой и почвой отечественной классики.

Самый, пожалуй, неоспоримый признак истинной поэзии — ее способность вызывать ощущение самородности, нерукотворности, безначальности стиха; мнится, что стихи эти никто не создавал, что поэт только извлек их из вечной жизни родного слова, где они всегда — хотя и скрыто, тайно — пребывали. Толстой сказал об одной пушкинской рифме, то есть о наиболее «искусственном» элементе в поэзии: «Кажется, эта рифма так и существовала от века».

И это, конечно, свойство, характерное не только для пушкинской поэзии, но и для подлинной поэзии вообще. Лучшие стихи Николая Рубцова обладают этим редким свойством. Когда читаешь его стихи о журавлях:

 

…Вот летят, вот летят… Отворите скорее ворота!

Выходите скорей, чтоб взглянуть на высоких своих!

Вот замолкли — и вновь сиротеют душа и природа

Оттого, что — молчи! — так никто уж не выразит их…

 

— как‑то трудно представить себе, что еще лет тридцать назад эти строки не существовали, что на их месте в русской поэзии была пустота.

Все, кто слышали стихотворения Николая Рубцова в его собственном исполнении, помнят, как, увлекаясь чтением, поэт сопровождал его характерными движениями рук, похожими на жесты дирижера или руководителя хора. Он словно управлял слышимой только ему звучащей стихией, которая жила где‑то вне его, — то ли в недрах родной речи, то ли в завываниях ветра и лесном шуме Вологодчины, то ли в создаваемой веками музыке народной души, музыке, которая существует и тогда, когда никто не поет.

Замечательно, что Николай Рубцов не раз открыто сказал об этой своей способности, своем призвании слышать живущее в глубинах бытия, полное смысла звучание:

 

…И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое…

…Я слышу печальные звуки,

Которых не слышит никто…

…Я брожу… Я слышу пенье…

…Словно слышится пение хора…

…О ветер, ветер! Как стонет в уши!

Как выражает живую душу!

Что сам не можешь, то может ветер

Сказать о жизни на целом свете…

…Спасибо, ветер! Я слышу, слышу!..

 

И наконец, как своего рода обобщение, — строки о Поэзии:

 

…Звенит — ее не остановишь.

А замолчит — напрасно стонешь!

Она незрима и вольна.

Прославит нас или унизит,

Но все равно возьмет свое!

И не она от нас зависит,

А мы зависим от нее…

 

Только на этих путях рождается подлинная поэзия, — о чем сказал Александр Блок в своем творческом завещании, речи «О назначении поэта»: «На бездонных глубинах… недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, — катятся звуковые волны… Первое дело, которое требует от поэта его служение… поднять внешние покровы… приобщиться… к безначальной стихии, катящей звуковые волны.

Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу. Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины… звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию»181.

Предельно кратко, но точно сказал, в сущности, о том же самом Есенин, заметив, что он не «поэт для чего‑то», а «поэт от чего‑то»182. Только «зависимость» от «безначальной стихии», звук которой поэт принимает в душу, способна породить истинную поэзию. («О чем писать? На то не наша воля!» — так начал одно из стихотворений Николай Рубцов.)

Конечно, необходимо еще заключить звук «в прочную и осязательную форму слова», что далеко не всегда удается. Но даже самая безусловная власть над словом не создаст ничего действительно ценного, если поэт не слышит и не понимает пенье незримых певчих, звон листвы, стон ветра, если он не способен принять в свою душу звук и смысл журавлиного рыдания, о котором Николай Рубцов сказал в уже упоминавшемся стихотворении:

 

…Широко на Руси машут птицам согласные руки.

И забытость болот, и утраты знобящих полей —

Это выразят все, как сказанье, небесные звуки,

Далеко разгласит улетающий плач журавлей…

 

Подавляющее большинство пишущих стихи делают это «для чего‑то», формируя из своих — неизбежно ограниченных  — впечатлений, мыслей и чувств соответствующую заданию стихотворную реальность.

Между тем в поэзии Николая Рубцова есть отблеск безграничности, ибо у него был дар всем существом слышать ту звучащую стихию, которая несоизмеримо больше и его, и любого из нас, — стихию народа, природы, Вселенной.

Обо всем этом по‑своему сказал Михаил Лобанов в очень короткой, но глубокой статье о Рубцове — «Стихия ветра»: «Свое отношение к поэзии Николай Рубцов выразил словами: „И не она от нас зависит, а мы зависим от нее“. Он задает вопрос простой и значительный:

 

Скажите, знаете ли вы

О вьюгах что‑нибудь такое:

Кто может их заставить выть?

Кто может их остановить,

Когда захочется покоя?

 

От того, как ответить на этот немудреный вопрос… зависит, собственно, судьба поэзии… Можно добиться того, чтобы отключать или включать вьюгу — для большего комфорта. И не чувствуем мы тотчас же, как сами отказались от чего‑то необъятного, заполняющего нас и выводящего в стихию… Порвалась связь с самим представлением о бесконечном, без чего не может быть и глубокого смысла конечного… Что‑то «жгучее, смертное» есть и в связи поэта с самой природой, ветром, вьюгой, вызывающими в его душе отклик чувств — мирных, тревожных, вплоть до трагических предчувствий…

Для Николая Рубцова было характерно такое самоуглубление, так же, как от «звезды полей», от красоты родной земли он шел к Вифлеемской звезде, к нравственным ценностям… Объемность образа и поэтической мысли невозможна при сугубо эмпирическом миросозерцании, она требует прорыва в глубины природы и духа»183.

Высокие слова о поэзии Николая Рубцова отнюдь не означают, что в его стихах все вполне совершенно и прекрасно. У него не так уж мало совсем не удавшихся, не достигших, по слову Блока, гармонии слова и звука стихов, и даже во многих его лучших вещах есть неуверенные или просто неверные ноты (характерно, что и Михаил Лобанов в своей лаконичной статье счел необходимым упомянуть о недостаточной «грации» отдельных строф поэта). Вряд ли можно спорить с тем, что за свою короткую и очень трудную жизнь Николай Рубцов не смог обрести той творческой зрелости, которая была бы достойна его исключительно высокого дара.

Но все это отступает, все это забывается перед безусловной подлинностью его поэтического мироощущения, перед самородностью его слова и ритма:

 

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи…

Мать моя здесь похоронена

В детские годы мои.

 

Уже достаточно ясно и прочно утвердилось представление о подлинной народности рубцовской  поэзии. Но необходимо отчетливо понимать, что это, собственно, означает, ибо о народности того или иного поэта часто говорят, основываясь на внешних — тематических и языковых — чертах его творчества, то есть в конечном счете на осваиваемом им «готовом» материале жизни и слова. Такая внешняя народность достижима без особого дара и творческого накала. Между тем народность Николая Рубцова осуществлена в самой сердцевине его поэзии, в том органическом единстве смысла и формы, которое определяет живую жизнь стиха.

И суть дела вовсе не в том, что поэт говорит нечто о природе, истории, народе: сказать о чем‑нибудь могут многие, и совершенно ясно, в частности, что многие современные поэты фактически говорят о природе, истории, народе гораздо больше, чем Николай Рубцов. Дело в том, что в его поэзии как бы говорят сами  природа, история, народ. Их живые и подлинные голоса естественно звучат в голосе поэта, ибо Николай Рубцов был, согласно уже приведенному слову Есенина, поэт «от чего‑то», а не «для чего‑то». Он стремился внести в литературу не самого себя, а то высшее и глубинное, что ему открывалось.

Именно поэтому его стихи органичны и не несут на себе того отпечатка «сделанности», «конструктивности», который неизбежно лежит на стихах, написанных «для чего‑то». И сложность его поэзии — это неисчерпаемая сложность жизни, а не сложность конструкций, любая из которых состоит из ограниченного количества элементов и связей.

По определению П. А. Флоренского, сделанные предметы блестят , а рожденные мерцают184 . В поэзии Николая Рубцова есть это живое мерцание.

 

***

 

В заключение скажу еще раз о том, что при всей безусловной ценности творчества Николая Рубцова даже в зрелой его поэзии нетрудно обнаружить множество недостаточно совершенных строк и строф.

Но вот характерные размышления читательницы, влюбленной в рубцовскую поэзию. Юлия Хайрутдинова родилась в том 1963 году, когда поэт обрел зрелость; она пишет, что даже не может анализировать стихотворения Николая Рубцова: «…потому что не могу смотреть на них как на что‑то постороннее, подлежащее оценке и обсуждению. Конечно, и во многих поздних стихотворениях встречаются „неживые“ строки, но мне, честно говоря, просто не хочется их замечать. В конце концов, маленький недостаток только подчеркивает гармоничность целого».

И все же об этом стоит поговорить — особенно потому, что в самое последнее время появились выступления, пытающиеся умалить наследие Николая Рубцова именно из‑за несовершенства его стиля.

Выше были приведены слова Сергея Викулова о неимоверно трудной судьбе поэта, о том, что «жизнь, кажется, сделала все, чтобы убить зернышко его дарования». И в конечном счете «недостатки» поэзии Николая Рубцова — своего рода следы, вмятины, оттиски того беспримерного давления тяжкой судьбы, которое преодолевал поэт. Мне могут возразить, что читателям нет дела до трудностей судьбы поэта, что им нужны завершенные плоды творчества, а не предшествующая их появлению борьба творца — пусть даже героическая. Но поэзия говорит нам, нашей душе гораздо больше, чем мы отчетливо осознаем.

Каждый, кто смог открыть душу поэзии Николая Рубцова, так или иначе чувствует ту чудодейственную силу преодоления , которая в ней воплотилась, — чувствует, в частности, и благодаря стилевым несовершенствам рубцовского стиха. Они как бы и свидетельствуют, что «жизнь сделала все, чтобы убить», но поэт тем не менее сумел коснуться высот духа и искусства.

Николай Рубцов неопровержимо доказал, что даже в самых тяжких обстоятельствах не умирало все то, что выразила отечественная поэзия. И, может быть, именно потому так бесконечно дорого нам его творчество, которое, я убежден, останется в великой истории этой поэзии185.

 

***

 

Размышление о Николае Рубцове предваряет простенький вопрос: «Чем сердце успокоится?» Могут, конечно, сказать, что немыслимо искать ответ на него в судьбе поэта, проведшего почти всю свою жизнь с детских лет и до последних полутора лет в общежитиях, получившего настоящее признание только в тесном кругу своих друзей и т.д.

Но ведь несмотря ни на что, Николай Рубцов сумел создать истинно поэтические творения и — пусть и посмертно — обрести всенародное признание, притом без какого‑либо участия СМИ, что в наше время представляется чем‑то невероятным.

И вот ныне любое издательство, публикующее стихи, обязательно издает Рубцова в одном оформлении с томами Пушкина и Блока… А издательство с шикарным названием «ЭКСМО‑Пресс» (которое Рубцову заведомо не понравилось бы) выпустило в 1999 году фолиант в 600 с лишним страниц «Николай Рубцов. Последняя осень», где собраны не только стихотворения, но и переводы и письма, а также около двух десятков мемуарных очерков о поэте.

Судьба Николая Рубцова — это сплетение бед и побед, — как и судьба его родины. Напомню слова его земляка‑вологжанина: «…как мог на такой скудной почве, да еще под затянувшееся ненастье вырасти и вызреть такой удивительный колос…»

Мы редко задумываемся над тем, что судьба страны в конечном счете воплощается и в судьбе отдельных ее сыновей, — особенно если это творческие натуры, живущие не хлебом единым. И, вглядываясь в судьбу Рубцова и его поэзии, есть основания верить, что Россия преодолеет свои нынешние беды.

 

ПРИЛОЖЕНИЯ

 

Приложение 1

 

МАРКИЗ ДЕ КЮСТИН КАК ВОСХИЩЕННЫЙ СОЗЕРЦАТЕЛЬ РОССИИ

 

Это заглавие будет, без сомнения, воспринято многими читателями как нарочитый выверт мысли, ибо кюстиновская книга «Россия в 1839 году» считается одним из наиболее «негативных» либо даже вообще самым «уничижающим» сочинением о нашей стране (именно поэтому нашлись «радетели», выпустившие в 1990 году три ее издания общим тиражом аж 700 000 (!) экземпляров).

Но, во‑первых, я употребил в заглавии слово «созерцатель» , а не, допустим, «истолкователь», то есть речь пойдет о непосредственных впечатлениях Кюстина, а не об его умозаключениях .

А во‑вторых, личный, собственный «негативизм» этого французского путешественника в отношении России сильно преувеличен; в частности, сочинения множества русских  авторов содержат более и даже гораздо более резкие суждения о собственной стране, нежели ставшая своего рода символом «антирусскости» кюстиновская книга (которую, впрочем, лишь очень незначительное количество людей современной России читало в полном виде; но об этом — ниже).

В высшей степени характерно, что в начале этой книги дано изложение разговоров с русским аристократом, встреченным Кюстином на пароходе по пути в Петербург и всячески обличавшим и высмеивавшим свою страну.

Это был весьма известный в то время дипломат и литератор князь П. Б. Козловский (1783‑1840); имеются также сведения, что Кюстин вложил в его уста и те или иные высказывания, услышанные им ранее в беседе (в Германии) с видным общественным деятелем и публицистом А. И. Тургеневым, также весьма и весьма критически судившим о своей родине.

И изложение Кюстином взглядов этих русских людей в ряде отношений «превосходит» его собственные обличения России…186

Стоит, впрочем, сразу же оговорить, что многие утверждения Козловского или Тургенева являли собой не объективные характеристики бытия России, а продиктованные определенной (радикально критической) идеологической, направленностью «толкования». Например, стремясь продемонстрировать, так сказать, изначальное ничтожество своей страны, собеседник Кюстина заявил, что в древние времена «скандинавы послали к славянам, в ту пору ведшим совсем дикое существование, своих вождей, которые стали княжить в Новгороде Великом и Киеве под именем варягов… Варяги, принимаемые за неких полубогов, приобщили русских кочевников к цивилизации», явившись «первыми русскими князьями», то есть, в частности, создали государство для этих «совсем диких» русских.

Между тем в историческом факте взаимодействия германцев‑скандинавов и славян‑русских на деле выразилось не ничтожество последних, а всеобщая закономерность, которую уместно сформулировать, пользуясь многосмысленными и глубокими понятиями, выработанными в духовном творчестве М. М. Бахтина: история мира по своей истинной сути есть не сумма самодовлеющих «монологов»  народов, но осуществляющийся как в духовной, так и в практической сферах «диалог»  народов. И если эту неизбежную «диалогичность» истории народов толковать как нечто их принижающее, французский народ предстанет явно в «худшем» свете, чем русский. Ибо этот первоначально кельтский  народ, называвшийся гамами , утратил свой «природный» язык под мощным воздействием завоевавших его римлян и стал уже не кельтским, но романским , а затем его государство  и даже само его «новое» имя  дали ему опять‑таки завоевавшие его (а не «призванные» — как германцы‑варяги на Русь) германцы — франки!

Словом, Кюстин, увлеченный «подброшенной» ему русскими негативистами сугубо тенденциозной идеологемой о варягах, не задумался о том, что подобный «подход», примененный к истории не русского, а его собственного народа, даст намного более прискорбный результат (ведь при таком «подходе» получается, что даже и язык  предки Кюстина получили от другого, чужого народа — в виде так называемой народной латыни…)

Можно бы вполне аргументированно показать, что большинство кюстиновских обличений России основывается на подобного рода идеологемах, а не на конкретно‑историческом осмыслении реального положения вещей. Но сегодня уже нет нужды в таком разборе предпринятой французским путешественником «критики» России, ибо пять лет назад было опубликовано превосходное исследование Ксении Мяло «Хождение к варварам, или Вечное путешествие маркиза де Кюстина» (см. журнал «Россия. XXI», 1994, 3‑5), в котором впервые с полнейшей убедительностью раскрыта суть «методологии» этого знаменитого сочинения.

Сошлюсь на одну выразительную деталь из исследования Ксении Мяло. Речь идет об очередном из многочисленных изданий книги Кюстина, вышедшем в 1989 году в переводе на английский язык с предисловием историка Д. Бурстина, который, в частности, заявил: «Эта книга является блистательным образцом древнего жанра, столь же древнего, что и Геродот»187. Бурстин, метко констатирует Мяло, «похоже, и не подозревает, до какой степени точно определяет тем самым… суть книги де Кюстина… Ибо именно Геродотом были впервые нарисованы впечатляющие картины варварских скифских пространств… Именно у Геродота… получил пластическое воплощение, оставшись своего рода вечным эталоном, комплекс Европы перед лицом „Азии“ как угрожающий самим ее (Европы) основаниям…»

И К. Г. Мяло показывает, что в подоснове нарисованного Кюстином негативного образа России лежит созданный почти двумя с половиной тысячелетиями ранее геродотовский — чисто мифотворческий — образ, который то и дело заслоняет собой реальную  страну; так, например, в точном соответствии с Геродотом, Кюстин утверждает, что‑де в России «море (Балтийское. — В. К. ) свободно ото льда едва лишь в течение трех месяцев»…

Добавлю от себя, что в ряде «зарисовок» Кюстина жители России — опять‑таки в соответствии с Геродотом — словно бы обнаруживают готовность к антропофагии:  «…входит человек, весь в поту и в крови… Узкий рот, открываясь, обнажил белые, но острые и редкие зубы; то была пасть пантеры…» (I, 321)188 Казалось бы, перед нами индивидуальная характеристика; однако в другом месте, рисуя облик людей, как он определяет, «из глубины России», Кюстин утверждает, что у всех них «ослепительно белые зубы… остротой своей напоминающие клыки тигра…» (I, 150).

Впрочем, как уже сказано, масштабный и в то же время тщательный анализ кюстиновской — восходящей к геродотовской — «мифологемы» о России читатель найдет в труде К. Г. Мяло. Особенно существенно, что Ксения Григорьевна справедливо рассматривает книгу Кюстина не столько как антирусскую , сколько как русофобскую  в точном, буквальном значении этого слова, — то есть книгу, продиктованную «фобией», страхом перед Россией, которая‑де жаждет завоевать весь остальной мир и — что наиболее важно — в самом деле способна это совершить, о чем многократно и подчас с предельной тревогой вещает француз…

И именно русофобской, а не антирусской основой кюстиновской книги объясняется ее беспрецедентная популярность на Западе. В 1951 году, в острый период «холодной войны», ее сокращенный перевод был издан в США с предисловием тогдашнего директора ЦРУ Беделла Смита, который заявил, что «книга может быть названа лучшим произведением, когда‑либо написанным о Советском Союзе» (именно о Советском Союзе! — отметила, цитируя эти слова, К. Мяло).

При истинно внимательном  восприятии книги Кюстина любой читатель может убедиться, что рассуждения о российских «деспотизме», «рабстве», «варварстве» и т.п. имеют своей главной  целью не обличение и поношение страны (хотя обычно именно так и воспринимаются эти рассуждения, — но именно из‑за недостаточной внимательности); в этих и подобных «качествах» России Кюстин усматривает — и не раз прямо и ясно говорит об этом — одну из основ  ее уникальной мощи . Так, например, рассуждая о «жертвах» русского самодержавия — и притом, надо сказать, крайне преувеличивая их количество, — он заключает (и это в его глазах — главная сторона дела): «Если мерить величие цели количеством жертв, то нации этой, бесспорно, нельзя не предсказать господства над всем миром» (I, 375).

Но «негативные» качества России — это, с точки зрения Кюстина, все же, как сказано, только одна  из основ ее мощи; не менее важны в этом отношении и ее вполне «позитивные» качества. В предисловии к книге Кюстин утверждает: «…многое в России восхищало меня», «никто более меня не был потрясен величием их (русских. — В. К. ) нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня…» (I, 19).

Если бы не было этого потрясения величием нации, не возникла бы и острейшая русофобия…  Ведь вообще‑то Кюстин с полным пренебрежением относился к народам, которые он не считал истинно «европейскими». Так, он недвусмысленно писал: «Финны, обитающие по соседству с русской столицей… по сей день остаются… полными дикарями… Нация эта безлика» (I, 19).

Этот текст действительно всецело «антифинский». Кюстин не знал, да, вероятно, и не желал знать, что пишет эти «европейско‑расистские» фразы о заслуживающем глубочайшего уважения народе, который, например, создал одно из самых великолепных эпических творений мира — «Калевалу» (за четыре года до кюстиновского путешествия Элиас Лёнрот издал ее письменную обработку). Но Кюстин высказывается примерно в том же духе и о других живущих восточнее  основной территории Европы народах, — исключая один только русский, которым он многократно так или иначе восхищается…

 

***

 

Ксения Мяло, естественно, обращает внимание и на «позитивную» сторону кюстиновских высказываний о русских, упоминая, например, что «Кюстин говорит о несомненной одаренности русских (называя их даже „цветом человеческой расы“), о мощном, ощущаемом им потенциале страны» и т.д. Но, по ее словам, любые, в том числе и вполне «позитивные», качества России «воспринимаются (Кюстином. — В. К. ) не сами по себе, но как проявление все той же изначальной, порочной и враждебной сущности России и даже некой ее метафизической небытийности»…

Вот этот — и, подчеркну, единственный — элемент  в исследовании Ксении Григорьевны я считаю необходимым уточнить.

Во‑первых, мысль о «небытийности» России — в сравнении с Европой, да и с собственно Азией — присуща так или иначе истинному русскому самосознанию (достаточно напомнить тютчевское: «В Россию можно только верить »).

Во‑вторых, многие позитивные качества России, о которых говорит Кюстин, он вовсе не воспринимает как «порочные» . Другое дело — «враждебные». Русофобия , страх перед Россией, пронизывающий книгу француза, определяется, повторю, отнюдь не только негативными качествами описываемой им страны, но и не в меньшей — или даже большей — степени восхищающими  его качествами.

Когда Кюстин в процитированной только что фразе утверждает, что «никто более меня  не был потрясен величием их (русских. — В. К. ) нации», он говорит правду (если, конечно, иметь в виду только предшествовавших ему иностранных авторов, посетивших Россию).

К сожалению, почти все современные русские читатели его книги знают ее по двум очень значительно сокращенным и отчасти кратко «пересказывающим» изданиям, подготовленным еще в 1910 и 1930 годах отнюдь не «русофилами». Уже говорилось, что эти «суррогаты» были переизданы в 1990 году общим тиражом 700 000 экземпляров, а вышедший в свет в 1996 году полный  перевод «России в 1839 году» издан в количестве всего лишь 5100 экземпляров… И, как справедливо сказано в приложенной к этому аутентичному изданию статье, «авторы „дайджестов“, выбирая из Кюстина самые хлесткие, самые „антирусские“ пассажи, превращали его книгу в памфлет» (I, 383).

Правда, кюстиновское сочинение, если иметь в виду преобладающее большинство его страниц, являет собой все же не что иное, как памфлет, но местами оно нежданно превращается в настоящий панегирик (это, о чем уже шла речь, отнюдь не противоречит кюстиновской русофобии, ибо потенциальный «завоеватель мира» действительно опасен, если он обладает подлинной значительностью и тем более — как не раз утверждает Кюстин — «величием» ).

Между прочим, отдельные — хоть и немногие — элементы книги, в которых выражалось восхищение и даже «потрясение» Россией, содержатся и в тех «дайджестах», о которых упомянуто, но для обнаружения этих элементов в тенденциозно отобранных частях текста кюстиновской книги потребна особенная чуткость. Более трети века назад литературовед Елена Ермилова и, вслед за нею, поэт Анатолий Передреев обратили внимание на несколько поистине высочайших  «оценок» России, сохранившихся даже в монтаже «самых хлестких» цитат из кюстиновской книги.

Так, на стр. 32 издания 1910 года приведены слова Кюстина о том, что основная территория в России имеет вид «последней степени плоскости и обнаженности», но тут же сказано: «От края до края своих равнин, от берега до берега своих морей, Россия внимает голосу Бога, которого ничто не заглушает…» То есть французский русофоб перекликается с созданным двенадцатью годами позднее тютчевским «Эти бедные селенья…»!

Это место книги особенно существенно потому, что Кюстин постоянно утверждает верховное и основополагающее значение религии в человеческом бытии. Правда, в своих «идеологических» рассуждениях он третировал русское Православие как дурной «плод схизмы» и даже как «язычество», но это, как видим, не смогло помешать впечатлению «открытости» России Богу, волей‑неволей выраженном в цитированной фразе…

А из «России в 1839 году» в ее полном виде нетрудно отобрать многочисленные фрагменты, которые составят небольшой по объему (в сравнении с книгой в целом), но очень весомый по своему смыслу текст, демонстрирующий кюстиновское восхищение и — более того — восторженное потрясение, вызванное созерцанием России и русских людей. Еще раз повторю, что эти восхищение и потрясение не только не свели к нулю, а, напротив, как бы удвоили кюстиновскую русофобию  — то есть страх перед безмерным могуществом России.

Он утверждает, например: «Русский народ безмерно ловок: ведь эта людская раса… оказалась вытолкнута к самому полюсу… Тот, кто сумел бы глубже проникнуть в промыслы Провидения, возможно, пришел бы к выводу, что война со стихиями есть суровое испытание, которому Господь пожелал подвергнуть эту нацию‑избранницу, дабы однажды вознести ее над многими иными» (I, 237).

Ксения Мяло раскрывает современное — или хотя бы недавнее  — значение кюстиновских «страхов», говоря об издании его книги на английском языке в 1989 году (в 1990‑м, кстати сказать, вышло и новое французское ее издание), которому предпосланы следующие «пояснения». Кюстин, мол, «угадал тысячелетие позади и столетие впереди своего времени… Кюстин может излечить нашу политическую близорукость… Его вдохновенный и красноречивый рассказ напоминает нам, что под покрывалом СССР (в 1989 году сей феномен еще существовал. — В. К. ) все еще скрывается Россия — наследница Империи Царей». И другое пояснение к тому же изданию 1989 года: «За и под новостями из Советского Союза и за экстазом гласности  покоится Вечная Россия… простирается крупнейшая нация на земле, раскинувшаяся на два континента». Кюстин писал полтора с лишним столетия назад: «Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии…» (I, 221).

Тот текст, который можно составить из восхищенных и потрясенных высказываний Кюстина о России (это был бы иной «дайджест», противостоящий тем, которые изданы колоссальными тиражами), затронет в сущности все стороны и грани ее бытия — от освоенного русскими беспредельного пространства до созданного ими искусства, от крестьян, живущих «во глубине России», до петербургских аристократов.

Правда, поскольку Кюстин не знал русского языка, а переводы на французский были тогда немногочисленными и несовершенными, он не имел понятия об одном из основных творений России — ее литературе; его суждения о Пушкине и Лермонтове, исходящие, в основном, из разного рода «слухов», не представляют сколько‑нибудь существенного интереса. Но вот его впечатления от русской церковной музыки:

«Суровость восточного обряда благоприятствует искусству; церковное пение звучит у русских очень просто, но поистине божественно189. Мне казалось, что я слышу, как бьются вдали шестьдесят миллионов сердец — живой оркестр, негромко вторящий торжественной песне священнослужителей… Я могу сравнить это пение… только с Miserere190, исполняемым в Страстную неделю в Сикстинской капелле в Риме… Любителю искусств стоит приехать в Петербург уже ради одного русского церковного пения… самые сложные мелодии исполняются здесь с глубоким чувством, чудесным мастерством и восхитительной слаженностью» (I, 172).

Подобные фрагменты из книги Кюстина, воплотившие в себе его восхищение Россией, могли бы, как уже сказано, составить небольшую книжку, которую, — если ее издать без имени автора, — сочли бы заведомо «антикюстиновской», ибо многие русские люди уверены, что общеизвестный маркиз не нашел в их стране ровно ничего достойного восхищения…

Между тем сам Кюстин в одном месте своей книги как бы раскрывает «секрет» своей русофобии, говоря о Петербурге: «…невозможно без восторга созерцать (именно созерцать, а не тенденциозно истолковывать. — В. К. ) этот город, возникший из моря по приказу человека и живущий в постоянной борьбе со льдами и водой… даже тот, кто не восхищается им, его боится — а от страха недалеко до уважения» (I, 121).

Выше приводился безобразно несправедливый отзыв Кюстина о финнах, которые не внушали ему никакого страха  и потому никакого уважения . Это, увы, характерное свойство европейского  восприятия всего считающегося «неевропейским», и необходимо ясно осознавать сие свойство западного менталитета…

Ну и, конечно же, надо иметь представление о том, что всем известная кюстиновская книга — одно из самых «обличительных» и в то же время одно из самых восторженных  иностранных сочинений о России, и понимать закономерность сего «противоречия». Кстати, сам Кюстин хорошо сознавал эту двойственность своей книги и взывал к читателям: «Не нужно уличать меня в противоречиях, я заметил их прежде вас, но не хочу их избегать, ибо они заложены в самих вещах; говорю это раз и навсегда» (I, 234).

Следует только добавить, что «противоречия» заложены не только «в самих вещах», но и в том закономерном слиянии восторга, страха и проклятия, которое присуще общеизвестному (но не освоенному полностью до сих пор) кюстиновскому сочинению о России…

 

Приложение 2 «КНИГА БЫТИЯ НЕБЕСИ И ЗЕМЛИ»

 

Начиная со времени Петра Великого во всем бытии страны совершается кардинальный перелом и, по сути дела, надолго уходит с авансцены предшествующая культура ; правда, со второй трети XIX века она постепенно воскрешается.

Решительное «отрицание» прошлого в эпоху Петра понимается и оценивается различно: «прогрессисты» приветствуют мощный рывок вперед, не щадящий «старье», а «консерваторы» или, вернее, «реакционеры», выражают крайнее негодование. Но оба этих полярных подхода к делу затемняют истину, — что с особенной ясностью видно на примере Пушкина. Нет сомнения, что его творчество не могло родиться без того перелома, каким была Петровская эпоха. Но встает нелегкий вопрос: мог ли Поэт обойтись без предшествующей многовековой русской культуры? А ведь тот факт, что он, в сущности, мало знал ее, подтверждается его собственным суждением.

В 1830 году Пушкин писал: «Приступая к изучению нашей словесности, мы хотели бы обратиться назад и взглянуть с любопытством и благоговением на ее старинные памятники… Нам приятно было бы наблюдать историю нашего народа в сих первоначальных играх разума, творческого духа… Но к сожалению — старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь — на ней возвышается единственный памятник: Песнь о полку Игореве…  Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии…»

Конечно, нелегко произнести подобный «приговор» Поэту, но все же он был в данном случае заведомо не прав… Многие люди знакомы с изданным не так давно, в 1970…1980 годах, в двенадцати объемистых томах собранием «Памятники литературы Древней Руси», где представлены замечательные произведения словесности XI‑XVII веков; к тому же это только небольшая  доля дошедших до нас страниц словесности допетровских времен, в частности, в указанное собрание не вошли наиболее крупные  по своему объему творения тех времен — «Палея Толковая», датируемая XI — началом XIII столетия, так называемый «Просветитель» преподобного Иосифа Волоцкого (конец XV — начало XVI века), «Степенная книга», составленная митрополитом Афанасием (вторая половина XVI века), — и целый ряд других, не говоря уже о множестве оставшихся за пределами этого двенадцатитомника более или менее кратких произведений.

Но ко времени вхождения Пушкина в литературу допетровская словесность стала малодоступной уже хотя бы в силу, так сказать, «технических» причин: ее произведения существовали главным образом в рукописных  копиях (нередко, правда, достаточно многочисленных), а в начале XIX века литература  представляла собой уже принципиально печатное  явление. И цитированное суждение Пушкина — «Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии» — будет справедливым, если термин «словесность» заменить термином «литература», который, по сути дела, имеет в виду печатные  произведения.

Одно из первых явившихся в печати древних творений (если не считать ряда изданных еще в XVIII веке летописей) — «Слово о полку Игореве» (издано в 1800 году), и оно было в центре внимания Пушкина. Но широкая публикация произведений допетровской словесности началась уже после  его кончины: гениальное «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона (XI век) было издано в 1844 году, «Предание» преподобного Нила Сорского (конец XV века) — в 1849‑м, «Житие преподобного Сергия Радонежского» Епифания Премудрого (начало XV века) — в 1853‑м, «Просветитель» преподобного Иосифа Волоцкого (начало XVI века) — в 1857‑м, «Житие» протопопа Аввакума — в 1862‑м.

Поэт же, как мы видели, полагал, что «за нами темная степь — и на ней возвышается единственный памятник: Песнь о полку Игореве ». Нелишним будет заметить, что в «темной степи» возможны неожиданные находки, и последующие поиски целой плеяды исследователей это доказали…

Но все‑таки как отнестись к тому факту, что Пушкин знал из допетровской русской словесности немногое? Существенный ли это недостаток? Были бы достижения Поэта еще значительнее, если бы его знание русской словесности XI‑XVII веков было намного более широким?

Строго говоря, такого рода вопросы не вполне правомерны, ибо они склоняются к популярному, но едва ли глубокому «альтернативному» мышлению об истории (в том числе об истории творчества), которое, говоря попросту, ставит вопрос так: «Что было бы, если бы дело шло иначе, чем оно шло». Между тем история содержит в себе свой внутренний объективный смысл , который сложнее и основательнее любых наших субъективных мыслей о ней (истории).

И все же стоит кратко сказать о поставленных только что вопросах. Главное, пожалуй, свершение Пушкина — создание  русского классического  стиля (о чем мы уже говорили), благодаря чему и смогла плодотворно развиваться наша великая литература XIX‑XX веков, для которой Пушкин — при всех возможных оговорках — всегда был мерой , высшим образцом искусства слова.

И есть основания полагать, что мощное воздействие словесности предшествующих веков могло помешать  этому пушкинскому свершению, условием которого была творческая свобода , независимость от давних канонов и норм.

Но это отнюдь не означает, что, творя русский классический стиль, Поэт вообще не опирался на многовековую историю русского слова. При его высшей духовной проникновенности достаточно было и тех знаний, которыми он обладал, — ведь он знал (и тщательно изучал) и «Слово о полку Игореве», и ряд летописей, и жития святых. Ему была всецело внятна сама тысячелетняя стихия  русского Слова. В момент обретения творческой зрелости, в 1825 году, Пушкин написал:

«Как материал словесности, язык славяно‑русский191 имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими192… В XI веке древний греческий язык193 вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии… Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного194; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей » (выделено самим Пушкиным).

Из этих высказываний ясно, что Поэт опирался именно на весь многовековой путь отечественной словесности, хотя и не знал множества ее творений… А ныне, вглядываясь в те или иные из этих творений XI‑XVII веков, мы можем увидеть, что они, так сказать, подготовляли творчество Поэта… И я считаю уместным и важным познакомить читателей с древним творением нашей словесности, которое известно лишь очень узкому кругу специалистов. Речь идет о «Палее Толковой» или, иначе, «Книге бытия небеси и земли» (созданной, по мнению М. Н. Тихомирова, в конце XI века, то есть за 700 лет до рождения Пушкина).

«Книга бытия небеси и земли» — это как бы видение целостности Мира, и к ней можно бы взять эпиграфом пушкинские строки:

 

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье…

 

***

 

Более семидесяти лет назад, в 1927 году, выдающийся ученый и мыслитель Владимир Иванович Вернадский обратил внимание на своего рода уникальную особенность отечественного бытия: «…история нашего народа представляет удивительные черты, как будто в такой степени небывалые (то есть нигде, кроме России, не имевшие места. — В. К. ). Совершался и совершается огромный духовный рост, духовное творчество, не видимые и не осознаваемые ни современниками, ни долгими поколениями спустя. С удивлением, как бы неожиданно для самого народа, они открываются ходом позднего исторического изучения…»

Вернадский подтвердил свое умозаключение целым рядом фактов, напомнив, в частности, что древнерусская иконопись ждала высшего признания несколько столетий. Речь шла, конечно, не о том, что ценнейшие иконы и фрески вообще не существовали для «долгих поколений», но о том, что они не осознавались как воплощение великого духовного творчества, сопоставимого с вершинами мировой культуры в целом.

Нечто подобное уместно, пожалуй, сказать о Палее Толковой , ибо перед нами одно из самых фундаментальных и обширных и в то же время одно из самых ранних из дошедших до нас творений отечественной словесности.

Вот краткие характеристики этого творения, предлагаемые специалистами в последнее время. Палея Толковая  предстает перед нами «своеобразной энциклопедией как богословских знаний, так и средневековых представлений об устройстве мироздания»195. Палея  выявляет «тайный эзотерический символизм Ветхого Завета по отношению к Новому, разрешая его в богословскую аллегорию Нового»196.

Казалось бы, такое творение должно было обрести высшее и более или менее широкое признание. Правда, Палею  не так легко воспринять в отрыве от ее духовного, исторического и языкового контекста. Но делу могло бы помочь снабженное переводом на современный русский язык и тщательно прокомментированное издание. Однако ничего подобного у нас нет. Единственное издание Палеи Толковой , вышедшее столетие с лишним назад в двух выпусках (1892‑1896 гг.), доступно современному восприятию не более, чем сами древние рукописи197.

Одна из основных причин недостаточного внимания к Палее  заключалась в том, что в течение долгого времени имело место представление о ней как о переводном  (с греческого или болгарского языка) памятнике, хотя никаких следов «оригинала» не обнаруживалось. Многие филологи и историки XIX века попросту не могли поверить , что такое монументальное творение было создано много веков назад на Руси, поскольку господствовало весьма критическое отношение к допетровской русской культуре. Но к концу XIX столетия начинает складываться убеждение, согласно которому Палея  — хотя она, конечно же, опиралась на различные иноязычные источники (в том числе на византийскую Палею Хронографическую) , — тем не менее является в своей цельности созданием русской мысли и слова. Это убедительно доказывали с конца XIX в. такие виднейшие специалисты, как И. Н. Жданов (1846‑1901), А. В. Михайлов (1859‑1928), В. М. Истрин (1865‑1937), В. П. Адрианова‑Перетц (1888‑1972). Между прочим, последние по времени исследования Палеи  были опубликованы в академических изданиях уже после революции — в 1920‑х годах198, но затем ее изучение, в сущности, прекратилось (поскольку дело шло о непосредственно богословском  сочинении).

Как уже сказано, Палея  — одно из наиболее ранних творений отечественной словесности. Выдающийся историк М. Н. Тихомиров (1893‑1965), отнюдь не склонный к необоснованным и тенденциозным выводам, писал в своем (к сожалению, незавершенном) труде «Философия в Древней Руси», что Палея  создана не позднее XII века, то есть, возможно, еще в XI столетии, от которого до нас дошло немногое.

Правда, «старшие» из сохранившихся рукописей Палеи Толковой  относятся к более позднему времени — к XIV веку; однако ведь и другие великие творения русской словесности, созданные, вне всякого сомнения, в XI — начале XII века, — «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, «Повесть временных лет», «Поучение» Владимира Мономаха — сохранились только в списках, сделанных не ранее того же XIV века (не считая небольшого фрагмента из «Слова» Илариона в рукописном сборнике XIII века).

Нельзя не отметить еще, что Палея Толковая  имела на Руси немалое распространение, о чем свидетельствуют более чем полтора десятка дошедших до нас ее списков; как заключила крупнейшая исследовательница письменности Л. П. Жуковская, сохранилась в среднем только одна сотая  часть «тиража» древнерусских книг, следовательно, Палея Толковая  была переписана примерно полторы тысячи раз (по тем временам «тираж» весьма значительный).

 

***

 

Палея  проникнута полемикой с иудаизмом; подчас ее даже озаглавливали так: «Палея Толковая на иудея». И это имеет свое существеннейшее основание. Почти все важнейшие сочинения, созданные в собственно Киевской  Руси (то есть в XI — первой половине XII века — от Илариона Киевского до Кирилла Туровского и Климента Смолятича), содержат полемику с иудаизмом; не менее характерно, что позднее подобной полемики почти нет  в литературе вплоть до конца XV века, когда рвалась к власти так называемая ересь (на самом деле это было полное отступничество  от Христианства) жидовствующих, к которым принадлежали главный «чиновник» того времени Федор Курицын и мать первоначального наследника престола Елена Волошанка, а сам великий князь Иван III и митрополит Зосима явно сочувствовали отступникам.

Георгий Федотов писал в 1946 году о создателях русских сочинений XI — середины XII века: «…поражает то, что мы находим их поглощенными проблемой иудаизма. Они живут в противопоставлении Ветхого и Нового заветов… Это единственный предмет богословия, который подробно разбирается с никогда не ослабевающим вниманием… Подчеркивание этого приводит нас в замешательство…»

Но «пораженность» и «замешательство» Федотова обусловлены прежде всего тем, что к 1946 году не была еще по‑настоящему изучена и осмыслена история борьбы Руси с иудаистским Хазарским каганатом, начавшейся при Рюрике и не окончившейся даже после победных походов Святослава и Владимира; в 1036 и 1068 годах Руси приходилось вступать в противоборство с остатками Каганата в Тмутаракани (будущая Тамань) и в Крыму.

Через полтора десятилетия после появления цитированных суждений Федотова, в 1962 году, вышел в свет трактат М. И. Артамонова «История хазар», где в той или иной мере была воссоздана борьба Руси с Каганатом, и в 1963 году М. Н. Тихомиров, говоря о том, что в Киевской Руси создаются «противоиудейские сочинения, вылившиеся в особые философско‑религиозные трактаты», осмыслил полемику с иудаизмом как «противопоставление Хазарского царства Киевской Руси. Иссохшее озеро (образ из „Слова“ Илариона — В. К. ) — это Хазарское царство, где господствовала иудейская религия, наводнившийся источник — Русская земля»199.

И о «Палее Толковой на иудея» можно с полным правом сказать, что она продолжила и завершила в сфере духа ту борьбу, которую ранее Русь вела против иудаистского Хазарского каганата мечом и «калеными стрелами», — борьбу, запечатленную в основном фонде русских былин .

Вместе с тем было бы, конечно, совершенно неверным сводить содержание Палеи  к данной теме (хотя тема эта в высшей степени значительна и имеет не только собственно исторический, но и историософский смысл). В Палее  перед нами действительно своего рода энциклопедия, созданная около девяти столетий назад.

И ныне настало время, когда это творение может и должно стать достоянием каждого мыслящего человека — независимо от того, переживает ли нынешняя Россия один из немногих своих тяжких кризисов или же близится к концу своей истории…

Далее публикуются начальные страницы «Палеи»200 в превосходном, как представляется, переводе на современный язык, выполненном Романом Багдасаровым (это вообще первый  публикуемый перевод Палеи Толковой)201. Конечно, и в переводе столь древнее творение воспринять не так уж легко, но те, кто не пожалеют времени и душевных сил, будут щедро вознаграждены: перед ними явятся и

 

…неба содроганье,

И горний ангелов полет…

 

ИЗ ТОЛКОВОЙ ПАЛЕИ

 

Дочеловеческий цикл Творения202

 

Бог прежде всех веков, ни начала не имеет, ни конца. Так Бог силен. Сперва сотворил Он ангелов Своих — духов и слуг Своих — огнь палящий, как блаженный Давид написал в 103‑м псалме. Десять чинов сотворил Бог: первый чин — ангелы, второй чин — архангелы, третий чин — начала, четвертый — власти, пятый — силы, шестой — престолы, седьмой — господства, восьмой — херувимы многоокие, девятый чин — серафимы шестикрылые, десятый же чин в демонов превратились. Над всеми чинами поставил Господь Бог старейшин, воевод и начальников, чтоб ангелам, по природе их, разуметь силу Слова, и без высказанных слов передавать все друг другу через мышление.

Также преблагой милостивый Бог помыслил сотворить иной мир, земной. Об этом говорит великий Моисей: «Вначале сотворил Бог небо и землю…» Вопрошаю же я тебя, о иудей: почему Моисей начал не с ангелов, а охватив одним словом множество вышних сил, с неба и земли начинает? Подобает нам знать следующее: когда Иаков обитал в земле Египетской, там расплодились сыны Израилевы и многобожие египетское восприняли. Иные из них небу и земле поклонялись, иные ветрам, иные облакам, другие же солнцу и луне воздавали честь; одни день, а другие ночь чтили, иные мрак и мглу, другие же прах; иные источники и реки благословляли, другие же пред огнем, как пред богом трепетали, — все это безумием и пустомыслием обожествляли, от истинного Бога уклоняясь, лести предавались. Для того божественный Моисей, минуя всех вышних, сразу переходит к писанию о небе и земле, чтоб оставили сыны Израилевы безбожие египетское, ибо уши их были полны прелестей. Для того и был послан к ним Моисей.

В Писании сказано: «От Авраама до исхода Моисеева 430 лет, от исхода же до Давида 640 лет». Давид, движимый Святым Духом, говорит в 32‑м псалме: «Словом Господним небеса утвердились, и Духом уст Его вся сила их». Видишь, иудей, как тебе указывают уста Божьи и Давид: Слово Божье есть Сын, а ипостась Его — Дух. Мы яснее вас проповедуем, что Он в трех ипостасях, но един Божеством. Еще Давид указывает нам на Сына Божьего в 109‑м псалме: «Из чрева прежде денницы рождение Твое». Смотри же, что в четвертый день повелел Господь светилам быть на небесах — Солнцу и Луне, и звездам. Вот Давид и говорит нам ясно: «из чрева прежде звезды утренней рождение Твое». Видишь, что Христос стал Сыном Божьим единым с Отцом, прежде всякого творения. Иное еще прибавил Давид в 101‑м псалме: «Вначале Ты, Господи, землю основал и дело рук Твоих — небеса; они погибнут, Ты же пребудешь; и все они, как ризы, обветшают, и, как одежду, сменишь их, и изменятся. Но Ты — тот же, и лета Твои не оскудеют». И Соломон тебе написал: «прежде сотворения бездны стоял Я пред Ним» (речь идет о Премудрости Божией. — Пер. ). Слышишь ли ты, иудей, еще и Адама не было, откуда же было взяться Соломону? Но речь здесь идет о Христе Иисусе. Превыше всех, страшно и грозно сказал Иоанн Богослов, сын громов: «Сначала было Слово, и Слово было от Бога, и Богом было Слово. И было Оно сначала к Богу. И все Им было, и без Него не было ничего». Видишь, иудей, эту страшную тайну? Еще превеликие наши святые отцы сказали: «Один прежде всех веков свет, от света Бог истинный, от Бога Отца — истина». Движимые Духом Святым говорили, что Он давал им сказать: «…даст Ему Святого Духа премудростью». Все проповедовали Сына в Отце со Святым Духом. Ибо Отец безвременно рождает Сына единодушного и сопрестольного, а Дух Святой прославляется в Отце с Сыном единой силой и единым божеством в Троице. Так херувимов воинство славословит: «Свят, Свят, Свят!» И далее, нераздельно соединяя Троицу, говорит Господь Саваоф: «Исполнены небо и земля славы Его». Ибо так превеликие отцы наши сказали, движимые Духом Святым: «Святый Боже, Который все создал через Сына Своего, с помощью Святого Духа. Святый Крепкий, в котором мы увидели Отца и Духа Святого, пришедшего в мир. Святый Бессмертный и Утешительный Дух, который от Отца исходит и на Сыне почивает». Эту Святую Троицу в разумении великих патриархов, пророков и по писаниям святителей тебе указываем.

Моисей просветил наш ум, говоря: «Вначале сотворил Бог небо и землю». Для того сказал это Моисей, чтобы не думали люди, что без начала есть небо и земля, или что разное начало имеют, и бытию указывает он срок. Небо же нами невидимо, но светится более Солнца.

Сотворил Бог сначала в первый день все то, чего не было, как написано: небо и землю и вещественность созданий. Ибо сотворил Бог в тот день (первым) небо превысшее, второй — землю, третьими — бездны, четвертым — ветер, пятым — воздух, шестыми — воды, откуда снег, лед, роса, град, зима, мгла, тьма, глубина, и — все стихии, что есть на Земле.

И далее Моисей говорит о Земле, что она «была безвидна и не украшена». А Иов о Земле пишет так: «Поведай, кто основал Землю ни на чем?» Учит же он нас ничего не предполагать под нею внизу: ни стихий, ни планет, ничего иного. Все ведь повинуется законному повелению Божьему. Подобно тому и Давид‑певец сказал в 103‑м псалме об «Основавшем Землю на тверди ее». Видишь, как все свидетельствуют, что основание было и правилось Божьим повелением? И тьма стала наверху бездны, а Дух Божий носился над водами, оживляя водную стихию. И сказал Бог: «Да будет свет». И стало так.

Об ангелах же написано, что и они в первый день вместе с небом и землею появились. Мы ведем речь о силах  Творца Бога. Как написано, сказал Бог: «Да будет свет!», и появились светы . Ангелы стали служить Ему, различные чины и архангелы. Свет‑силы, свет‑начала, свет‑господства, свет‑престолы, свет‑власти, свет‑херувимы, свет‑серафимы и все чиноначалия служили страшной славе лица Господня, потому что они духи служебные, на службу посылаемые. Ангелов облаков, ангелов мрака и света, ангелов молний, ангелов града, ангелов льдов, ангелов туманов, ангелов снегов, ангелов инея, ангелов мороза, ангелов рос, ангелов эха, ангелов грома, ангелов зноя, зимы и лета, весны и осени, всех созданий Его, всех творений несказанных, немыслимых и непознаваемых владыка Господь Бог в Первый день Своей мудростью сотворил.

Так же создание человека описал великий Моисей — не сказал, как сотворил (Бог) его члены и телесные чувства (по отдельности), но одним словом покрывая все его составляющее, сказал: «Создал Бог человека плотью от земли». Так и все остальное произошло: вначале, сказано, небо и земля, а потом Он свет назвал. И увидел Бог свет, что он хорош. Так говорит великий Моисей. Пусть возразят богохульные уста и вразумятся, что это не само собой родилось, но созданием Владыки является. И разделил Бог свет и тьму, и назвал Бог свет «днем», а тьму назвал «ночью». День для дел и трудов выделил Бог человеку, тьму же — для упокоения. Стал же тот день первым и называется «неделей» (т.е. воскресеньем на совр. русском языке. — Пер. ).

И потом сказал Бог: «Да будет твердь», в день второй. Сразу сгустился ледяной состав как хрусталь, поэтому твердью  стал он называться. От нее исходят жидкие и инертные воды, возносятся в вышину, превращаясь в густые облака, так же как поднимается дым от древа и огня, прозрачно и легко. Таково водное естество — жидкое и текучее. Часть его Бог вознес, сделал твердью и поставил сверху, в лед превратив. Разделяя воды, Владыка половину их возводит на эту твердь, а половину оставляет под твердью, потому что хотел Владыка светила создать и поместить их под твердью — Солнце и Луну, и бесчисленное множество звезд, все — теплой и огненной природы, чтобы посылать воды на хребты небесные, чтоб остужать и окроплять бесчисленные небесные вершины. Те воды наполняют влагой небесный объем, но поскольку они не могут выдержать тепла, исходящего от множества светил, то избыток влаги орошает и землю. Имея это в виду, патриарх Исаак благословил Иакова словами: «Даст тебе Господь от росы небесной и от влаги земной». Стоит небо, а под ним твердь, на ней же — те водные бездны разлиты, ни на чем Божьей силой держатся, Божьим словом утверждены. О том говорит блаженный Давид в 148‑м псалме: «Как сказал Он, так и стало, повелел Он, и создалось».

И опять Давид, разрешая наши недоумения, говорит словами Господними: «Небеса утвердились посреди вод, дабы разделять воды, и стало так». И вознес Бог половину воды на твердь, а половину поместил под твердь. Мудро разделяет Господь воды, чтобы светила, испускающие тепло, не вредили горней тверди. Для того устроил Он безмерную бездну и разделил ее пополам, чтобы (воды) прохлаждали и остужали твердь, которую нагревает сияние светил. И настал вечер, приносящий тьму и лишение света. Ибо выход воздуха не имеет в существе своем света, но — лишение воздуха.

Свет и тьму назвал Бог. Не назвал прежде ночь, но день: да осветит божественные Его деяния; потом же названа ночь, дабы следовала за днем. Не иначе мудрость ту боголепно содеял и сочетал, разделяя ночь и день: дня первого и ночь первая, дня второго и ночь вторая, дня третьего и ночь третья. В эти три дня лишь по Божьему повелению наступали день и ночь, и свет распространялся независимо от восхода (и заката). В четвертый день сотворил Бог светила великие, и день стал ярко освещенным, а ночь приняла непроглядную тьму. Здесь Творец оставил некую тайну, укрывая от нас Свой промысл. В будущем явит Он мудрость трехдневного положения во гробе. Тогда, на середине пятницы (распятия Христова), Он день обратит в ночь, страсти ради Владычней. Скорбным стало тогда сотворенное — тусклым и мглистым, пока не воссияло на него Солнце.

Так же и во время Страсти Владычней творение будет скорбным: земля поколеблется и горы расколются, падет завеса, и задрожит вся тварь. Но воссияло нам солнце праведное — Спас из гроба. И стал для нас пресветлым тот день, просвещая народы верой боголепной. А Израиль тогда, словно ночь, принял непроглядную тьму.

И стала заутра, в день второй, твердь, которая нам кажется льдом. Подобно перегородке, что бывает возведена посреди палаты, так между небом и землей сотворил Он эту твердь. О том говорит божественный Давид в 113‑м псалме: «Небо небес — Господу, землю же дал Он сынам человеческим». Иудеи воображают, что небес много, но пророки‑песнопевцы, говоря «небеса», (на самом деле) исповедуют славу Божию, о чем и говорит в псалмах пророк Давид. Если это по‑еврейски или по‑гречески говорится, то для (указания) единого требуется не единственное или двойственное число, а множественное. Возьмем, к примеру, название «Афины». Ведь не говорят «Афина» про этот город, но — «Афины». Спаситель наш открывает несведущим истину Своей благодатью, сказав в Евангелии: «Небо  и земля минуют, а слова Мои не минуют»; и далее говорит: «кто взойдет на небо », но при этом: «сошел с небес ».

В третий день сотворил Бог море и реки, источники и семена. Для того поставил Он острова и горы, чтобы мы уразумели, что вначале земля была везде одинаковой, но по Божьему повелению ее равнина треснула и всюду ринулась вода, и проступила суша. Так повелел ей Творец, чтобы собралась вода, которая под небесами, и под ней не было видно земли, но вдруг появилась суша.

В начале Бытия Моисей упоминает землю, а здесь — сушу, потому что она бывает иссушаема солнцем. Но пусть не называют Солнце Богом, которое сушит землю, ибо еще прежде Солнца земля была названа «сушей», т.к. ее высушило Божие Слово. Посмотри же, как вопреки природе скоро высохла земля. Ведь природа земного лика высыхает от солнечных лучей, а тогда еще не было сотворено ни Солнце, ни согревающее тепло, но только воды, спадающие в великие пропасти и глубины земные. И еще мокрую поверхность суши ополаскивала влага, смешанная с грязью. Только одно Слово Господне высушило вдруг лицо земли, и назвал Бог «сушею» землю, а собрание вод назвал «морем».

Разве не видишь преблагого Господа, искусника и всей твари создателя? Как же иначе вдруг проросла бы земля, бесчисленным множеством растений покрыла лицо свое, как волосами, разными цветами благоуханными, багряными и синими, и всякими пальмами украсилась? Созрела трава сенная, сеющая семена по своему роду и подобию. Она производит такое бесчисленное количество семян, что хоть и не вспахана земля, а семена прорастают. Слушая все это, вспомни, как Дева родила, подобно Земле, не стерпевшей Божьего повеления и выносившей плоды, прежде в семенах не бывшие, и неведомые плоды родившей. Кто сможет описать красоту земли, когда Господь ее из небытия в бытие претворил и словно от тяжких уз избавил, открыв ей, через совлечение множества вод, закрытое (дотоле) лицо? Тогда Господь повелел земле прорастить семена плодовитые и на поверхность вышла виноградная лоза. На ту же высоту поднялся ствол за светлыми побегами своими, словно чад своих равно оделяя имением и одинаково равно заботясь о потомстве, наделяя их своими свойствами и подавая им лозу, чтобы они словно за руки держась, в высоту тянулись. А чтобы ветер не относил их от своей матицы, побеги крепко связаны узами, дабы смогли они выдержать и тяжесть гроздьев. Имеет же (виноград) и частую листву, укрываясь ею от сильных дождей и охраняя свое потомство. Листья же извилины имеют, подобно отворенным дверцам. Ими они получают от солнечных лучей достаточное, но не слишком сильное тепло, которое могло бы навредить гроздьям.

Кто может описать все растения вселенной? Ведь надмирный Владыка иное семя посеял в горах, иное в пропастях, иное на холмах, иные на равнинах, иные по берегу моря, иные по рекам, а также повелел сотворить вселенной все семена разными по величине, дабы осуществилось все несуществовавшее. Горе твоему неверию, иудей, горе самовольному желанию твоему, окаянный. Так внимай же умом, как Слово Божие прорастило обильную траву и древо плодовитое. Земля же, впервые услышав глас Господень и, как закон, приняв по Божьему повелению естественный порядок, начала приносить плоды впрок. Ты же, окаянный, стал душой, будто бессмысленная и бездушная земля. Закон от Господа приняв на Синае, променял Его славу на образ тельца. Пророчества вы слышали и пророков избили, чудеса видя, Сына Божьего отвергли, в Воскресшего не уверовали. Не горше ли ты, окаянный, бездушной земли? Выслушай также, что не только взошедшая вверх вода на землю стекла и толщина земли изменилась, но вместе с водой пришли и повеления Господни. Итак, вскоре в дело перешел глас (божественной) речи. Смотри же, как вслед за землей родила Дева не по естеству, а по велению Владыки. Внимай же, как по Его велению высохла земля, когда не было еще сотворено Солнце. И родила земля траву луговую и древо плодовитое, хотя не согревалась еще Солнцем, а той студеной водой была объята — и вдруг проросла по Божьему повелению!

Как сказал блаженный Давид в 89‑м псалме: «Прежде, когда еще гор не было и не созданы были земля и вселенная, от века и до века Ты есть». Или как Соломон пишет: «Прежде всех холмов рожден Я». То же разъясняет Иоанн Богослов, говоря: «Сначала было Слово и Слово было от Бога, и Бог был Словом». А Василий Великий сказал: «Оставим иудеев — пусть идут за светом огня своего и пламенем, который сами разожгли». Мы же скажем вот о чем: вся земля пустоты имеет, и невидимыми путями от начала морей ходит под землею вода, растекаясь и проникая в узкие места, где оставляет свою горечь и соленость. Всасываясь почвой, вода выходит на поверхность тщательно очищенной и пригодной. Земля пронизана подземными источниками как жилами. Будто в природном котле здесь густо замешано сало с водой, но когда выльют его на платок для процеживания, водная жидкость стекает, а застывшее сало оставляют. Так и горечь в земле остается, как то Владычней премудрости подвластно.

Прекрасно море, из глубин которого вытекает влага, оно принимает все реки, но само пребывает, не оскудевая и не выходя из пределов своих.

Начало воздушных вод — источник, согреваемый солнечными лучами. Он собирает водяные капли воспарившего тумана. Туман же возносится ввысь и, остынув в облачной тени, превращается в дождь и сходит вниз на землю. Точно так же, если кто, наполнив сосуд водой, разожжет под ним огонь и будет долго кипятить, то вода эта станет стекать паром (внутрь сосуда). Так и солнечное тепло воды источников, рек или невидимо кипящих вод поднимает на воздух в виде пара. А затем, сделавшись сладкой от воздуха, вода эта, падающая на землю, плоды обильно поливает, где ей повелит Господь. Это явно для мореплавателей, когда они видят воочию море воспарившим и раскрытыми губами ловят и пьют капли тумана, находя их сладкими от воскурения на воздух. Земной ум не может постичь (природу) этой воды. Чья мысль может вместить в себя эту мудрость? Нет ничего самого по себе, но все — (Его) повелением. Как можно разделять сокровенные дела? Ведь корни вбирают одну и ту же воду, но она по‑иному питает корни, по‑иному — кору стеблей, по‑иному — (крону) дерева и по‑иному — ствол питает. Так же и сходящая на землю влага: укрепляет ростки, подавая сок листве, расходясь по ветвям, дает расти овощу, и с живицей смешивается, и в многоразличные цветы входит. Одна и та же выпавшая вода производит много видов украшения: одному цветку придает белизну, другому синеву, третий делает подобным пламени, а четвертый багряным и желтым. Так одна воздушная вода претворяется во все виды. Чья мысль может постичь ее, которую Господь сотворил единым словом?

Ты же, иудей, почему не веруешь, что Дух Святой делает сопричастным творению сотворенное, с Отцом и Сыном действуя нераздельно единой силой? Ведь великий Павел, обращаясь к Евреям, пишет: «Братия, одному кому‑то дается явление Духа на пользу, другому дается явление Духа словом премудрости, иному же — словом радости; иному дается вера тем же Духом, сотворение чудес тем же Духом; одному — дар исцеления, другому — пророчества, иному — различение духов, иному же — разные языки, другому — истолкование языков. Все сие создает единый Дух». Он ведь, какое захотел, такое и воде придал устроение: по слову Творца претворяться в многоразличные виды. Так Святой Дух верующих умудряет и просвещает, неверных же мучит и посрамляет. Взгляни на чудеса Господни: как по одному Его слову поросли деревьями вершины гор — одни приготовлены людям для трапезы, другие — на исцеление, одни предназначаются скоту, другие — птицам. Поскольку животных виды различны, то и пищи множество сотворено. И о бессловесных Бог промыслил, ибо оттого растения различны видом, что разные животные ими питаются. Но как говорит Писание: «Был вечер, и было утро: день третий. И в четвертый день сказал Господь: „Да будет свет на тверди небесной, освещающий землю. И будут знамения для лет. Да будет просвещение небесной тверди светить на землю“.

Внимай же, иудей, Божьей премудрости: «И сотворил, — сказано, — Бог оба великих светила: Солнце для освещения дня, а Луне повелел сиять в ночи. И звезды поместил Бог, чтобы светили на землю». Обрати внимание на ночь, ибо не была вечной тьма, не была она прежде сотворена, когда Владыка повелел явиться свет. Тьмы не было, но существовал лишь свет, не переставая, не мерцая и не заходя. Когда же Владыка повелел быть тверди и распростертому небесному объему, — от тени той тверди наступила тьма, а когда воссияло Солнце, то (прогнало) ночную тень. Если Солнце светит на деревья или дома, то они отбрасывают тень и тени эти быстро вращаются в согласии с движением светила. Когда же оно заходит, по всей земле настает тьма, которая называется «ночью». Это ясно видно, когда облако затмевает солнце, и от его тени в очах наших темнеет. Об этом Соломон сказал в Екклесиасте: «Взошло солнце и шествует к югу, и поворачивает к северу, и снова к северу идет, творя ночь». У края земли, в северной стороне, бывает сильная мгла и поднятие пара. Той мглою помрачаются солнечные лучи, светящие к востоку, а когда мгла окружает северную часть, делается ночь. Рядом же с полуночными странами во дни летнего круга бывают не особенно темные ночи и любым делом можно заниматься тогда без свечи и огня, и даже охотиться ночью. Когда же солнце приходит в ту страну, то, взойдя с южной стороны, производит день и освещает вселенную, правит днем и ночью, служа знамением для лет, эпох и времен года. Чем были те знамения, скажи нам, кому они предназначались, когда не существовало еще на Земле человека? Так было и в последние дни: пророки проповедовали, один за тысячу лет, другой за четыре тысячи, что Девице надлежит родить Сына Божьего, а вы, не поверив тому, погибли.

Перейдем к знамениям. Мы наблюдаем столько светил, — как они совершают движение в свои сроки, знаменуя день и ночь, и, придя (со стороны) своего восхода, опять идут к закату. Как сказал великий Давид в 103‑м псалме: «Сотворил Ты луну во времена свои, и солнце узнало запад свой». (…)203 Далее через знамения видно, что за год проходит четыре сезона. Имею в виду весну, напоминающую рождение и младенчество человеческого существа, ибо солнце, восходя высоко, тогда более всего продлевает день и способствует созреванию всей зелени. Когда же зелень и овощи напитаются вешним соком и разбухнут от солнечного тепла, то время называют границей летнего круга. Так же ведь говорят и о человеке: пока дитя растет, бывает слабо костью; суставы и кости его еще мягкие, и само оно еще слабо, но приближается к зрелости и возмужанию — грядущей осени. Исступленное солнце (осени) иссушает все злаки и делает их зрелыми. Так и у возмужавшего человека все кости становятся жесткими, хрящи укрепляются, костная кровь превращается в мозг, а мозг наполняет его голову. Зиму же уподобим старости, когда от прихода солнца и от южного ветра замерзшее тает. Так и к старости болезни и частые недуги, привязавшись, лишают сил. Оба времени — осеннее и весеннее — пребывают в равенстве, такова же продолжительность лета и зимы.

 

Знамения месяцев

 

Как прибавляются дни в феврале, так прибавляются ночи в июле; как прибавляется тепло в марте, так прибавляется холод в декабре. Знамением является ущерб Луны: она то наполняется, то утрачивает весь свой свет, то снова вырастая, принимает прежний облик от Бога творящего великое. Дабы являлось это провозвестием и указанием о грядущих бедствиях. Так и душа, когда свет изошел из нее, является как бы мертвой, но вновь оживает, приняв свет, который нарождаясь в душе, делает ее опять живой. Это служит знамением для человеческого естества: когда рождается Луна и серп бывает молодым и острым, все земляне определяют по нему срок и время исполнения; так и человек, когда родится в мир, отец его, мать, братья, друзья и соседи радуются ему, хотя им известно, что пройдет не так уж много лет и он умрет. Как Месяц растет и с каждым днем светит все больше, так и дитя человеческое растет до времени и сила его прибывает. Как Луна наполняется, так и человек приходит в возраст и сила его достигает совершенства. А потом свет Луны тускнеет, и человек горбится от свершений и слабеют силы его день ото дня до самого смертного часа. Но как Луна рождается снова, так и люди во Христе воскреснут. Как говорят блаженный Иоанн и великий Павел: «Сеется смертное, восстает бессмертное; сеется в немощи, восстает в силе; сеется в нечестии, восстает в славе». Ибо все известное творение произведено Божьей благодатью ради человека.

Сказал Бог: «Да будут светила эти, (Солнце и Луна), знамением времени на тверди небесной». И когда убывает Луна, приходит от них знамение. Не сама она по природе убывает, но лишь прячет блеск своего света, и мы наблюдаем ее потемневшую часть обложенной словно гривной или обручем. Это знамение повелел ей творить Господь. Когда Луна приближается к Солнцу, тогда скрывает блеск своего света. Так какой‑нибудь слуга, став пред лицом цесаря, не может сравняться с ним, но подходит к нему со страхом, так и Луна, когда приближается к Солнцу, прячет свет свой, а когда удаляется от Солнца, свет ее возрастает и все более распространяется по вселенной. Так и некоторые управители перед лицом своих господ кажутся никчемными, а отойдя от них, превращаются в страшных и сиятельных. Так и Луна, удаляясь от Солнца, царицей, изукрашенной светом, является, приблизившись же к Солнцу, разоблаченной пред ним предстает.

Видишь, как Господь не губит своего светила, но лишь свет свой прячет оно, приближаясь к Солнцу. Солнце является знамением одинаково для дня и для ночи, но владеет только днем, ночью же Луна властвует. Так распределено между ними всемогущим Божьим велением. Некие баснословцы молвят, что Солнце и Луна с прочими звездами проходят под землей. Будто бы те, кто в древности создали (вавилонский) столп и поднялись на его высоту, соблазнившись в суетности ума своего, наблюдали Светильник и звезды уходящими и возвращающимися, и возомнили небо вращающимся по кругу. Но Писание учит нас, что не само небо движется от востока к западу, ни твердь вращается по кругу. На это указывает божественный Давид, говоря: «Благословите Господа, все ангелы Его — сильные крепостью, творящие слово Его, как только услышите глас слов Его. Благословите Господа, все силы Его — слуги Его, творящие волю Его. Благословите Господа, все сотворенное Им…». И великий Павел учил, что ангелы являются духами служебными, посылаемыми на службу, ибо определено в Писании звездам и светилам совершать свой бег по воздуху при помощи словесных (т.е. ангельских. — Пер. ) сил. Показывая, что тварь движется невидимыми силами, Павел говорит, что она «не по своей волей суете повинуется, но по воле Покорившего ее, в надежде, что освободится Им в свободу славы чад Божьих». О конце века сказано: «освободится тварь от рабства тлению в свободу славы чад Божьих», т.е. в конце века ангелы освободятся от обязанностей той службы, которую они производят для людей. Ведь Сам Бог в Евангелии говорит о конце века: «Тогда сдвинутся силы небесные и звезды, как листья спадут с неба на землю». Ибо «силами небесными» Он называет ангелов, а (когда говорит), что они «сдвинутся», то (подразумевает), что после того, как движущие звезды ангелы будут освобождены от службы, звезды падут на Землю. И к Коринфянам пишет Павел: «Хвалить меня не следует, но приду к видениям и откровениям Господним. Знаю человека во Христе, который назад тому 14 лет (во плоти ли — не знаю, вне плоти ли — Бог весть) восхищен был до третьего неба и слышал он несказанные слова, которые нельзя говорить человеку, и был перенесен в рай». Взгляни же на сего, бывшего восхищенным на высоту, которая пролегает от земли до тверди, так что от всей высоты небесной третья часть осталась. Причину же восхищения Писание объясняет так: Павел был избран сосудом Бога и, поучая его дерзать, трудиться и проповедовать, этим восхищением Он показывает Апостолу, как небесные силы непрестанно и бессменно день и ночь движут звездами, служа людям по Божьему велению. Для того и восхитил Господь Павла, чтоб утешить его и укрепить на страдание за имя Божие, дабы Апостол преданно служил и, видя беспрестанно служащих ангелов, тем укрепился и поведал о многих своих бедах, которые понес за имя Христово и за Церковь. О перенесении же в рай дерзновенно сказать в том Писании Павла умудрили души праведных, прежде в райской благодати пребывающие, соблюдаемые невидимыми силами с пением и со всяким благочестием. Но пребывающий в том блаженстве ожидает большего — чтобы жить с Богом, где неизреченная тайна и где несказанные слова Павел слышал. Дерзну сказать: кто завершит жизненный бег и соблюдет веру, тому уготован от Бога венец праведный. Мы же переходим к следующему.

 

О звездах и планетах

 

Все звезды пребывают под твердью, на два уровня ниже высоты неба, двигаемы и вращаемы чином невидимых сил. Над ними расположены семь планет, которые Моисей изобразил, сделав семь светильников на свечнице (в скинии Завета) и которыми, (в виде алтарного семисвечника) наши правоверные соборяне легко просвещают (темноту) неверных. После ухода этого великого Светильника (его перемещений на востоке и захода на западе) (на небосклон вступает) вселунный союз и порожденное им шествие: перемены в нем, явление равномерных и широких движений, от северного края до южного и прочее. И те, кто хотят указывать на появления, исчезновения и знаки перемен в тех светилах, считают себя мудролюбцами и предрекают их исчезновения по числам учения. Ведь убывание Солнца случается не часто, после 12‑го Мехира; лунные же убывания случаются часто, Месори в 24 день. К этому мы еще вернемся204, а пока следуем далее.

 

О сотворении Солнца

 

Господь сотворил Солнце вечно светящимся, Луну же — иногда облаченной в свет, а иногда совлекающей с себя его красоту. Как ранее описано, в первый день творения Бог все сотворил из небытия, а в последующие дни все разделил. Солнце всемогущий Создатель сотворил из света бывшего уже в первый день. Все разделил Господь Бог: как если бы кто вылил тело золотое, а потом раздробил бы его на золотые монеты. Так всемогущий Создатель разделил единый дивный свет первого дня, раздробив и распределив его по частям Солнцу, Луне и звездам. В них священный свет первого дня не прекращается, не заходя и не мерцая. Тот Светильник и остальные звезды Господь сотворил вне небес, а потом приложил их к горней тверди. Как если кто‑то из земных мастеров сотворит какой‑либо образ, а потом пригвоздит его к стене, так и Господь Бог сотворил светила вне неба, дабы Солнце освещало Землю днем, а Луна ночью.

 

О звездах

 

Множеству звезд и мерцающему Месяцу повелел Он сиять в ночи. Как сказал Василий Великий: «Когда приходит ночь, взгляни на небо и увидишь изрядную красоту звезд, как украсил его всемогущий наш мудрый Создатель». Будто разнообразными цветами испестрил Он звездами небо. Но не без пользы ведь все те звезды: одни (предназначены) для ориентира плавающим по морю, другие — для отдыха зверям; третьи служат проводниками птицам, чтобы без дорог перелетать им в отдаленные места; четвертые — на охранение рыбам; пятые — гадам. Иные же в знамение людям назначены, как рекли пророк Аггей с Захарией в 146‑м псалме, сочиняя свою песнь: «Исчислил Он множество звезд и всем им назвал имена». Это напоминает то, когда была прежде бездна, и Он единую воду на многие воды разделил: поднял на твердь, повелел пребывать ей во множестве различных морей и на реки разделил ее, на множество источников, на озера и болота. Как сказал великий Павел: «Что на небе и что на земле, все через Него стало». Ибо переменами светил Господь указал год и различия между днями.

 

О Солнце и о Луне

 

Сотворил же Бог Луну в том виде, какой она принимает на 15 день лунного месяца, в полнолуние. Заутра восходит Солнце, а Луна перемещается и является на западе, когда же Солнце оканчивает свое движение на западе, вскоре восходит Луна, чтобы исполнилось сказанное Им: «да владеют (два великих светила) днем и ночью» (…)205

Письмена говорят: насколько солнечный круг больше земного, настолько земной круг — лунного. (…) Как возвестил нам Иоанн Дамаскин, существуют семь планет, или воздушный пояс. На первом поясе — звезда Арес (Марс), на втором поясе — звезда Гермес (Меркурий), на третьем поясе — звезда Зевс (Юпитер), на 4‑м поясе — Солнце, на 5‑м поясе — звезда Афродита (Венера), она же Денница, которая иногда днем восходит, а ночью заходит, на 6‑м поясе — звезда Крон (Сатурн), на 7‑м поясе — Луна. Эллины называют Луну Гекатой и представляют ее ездящей на колеснице, запряженной львами и мечущей в них змей. Божественное Писание учит не так, как говорят эллины, не сами планеты затемняют ясность нашего зрения, а ограничено наше зрение, устремленное ввысь. Можешь испытать слова вероучителей: взойди на высокую гору и взгляни на ровное поле. Какими покажутся оттуда пасущиеся внизу стада? Не станут ли они напоминать муравьев или мышей? Или взойди на вершину высоких холмов и погляди с нее на море — какими тебе покажутся корабли? Не меньше ли любого голубя представятся они твоему взору? В море находится множество объектов значительного размера, вроде больших островов, на которых стоят бесчисленные города и села. Не представляешь ли ты их себе, как нечто черное и плавающее? И еще: там, где высокие горы пересечены глубокими ущельями, они будут видеться нам гладкими и круглыми. Как мы уже сказали, зрение воздушного пространства ограничено, поэтому при его безмерной высоте, как сможем увидеть истинную величину светила? Господь сказал: «Да будут (светила) знамениями для дней, годов и эпох», и потому бывают знамения через те светила. Случается затишье бурям, южные дожди, северные метели или мощные натиски бурь, когда по обе стороны Солнца блещут знамения, подобные солнцу. Если Солнце бывает и на востоке и на западе, значит, прольется большой дождь и задует сильный ветер. Когда только с одной северной стороны явится знамение, оно предвещает северный ветер, когда только с южной стороны — южный ветер. Извещая об этом, Господь сказал: «Тогда наступит скорбь, когда возгорится небо, предвещая мрак». Ибо когда от поднятия тумана, который испаряется от земли, чернотой омрачатся солнечные лучи, а Солнце будет видеться людям кровавым, тогда явится то знамение в местах, где существует избыток влаги, в виде поднявшегося тумана, развеваемого ветром. А когда как волосы простираются солнечные лучи и облака как бы горят, тогда делается ветрено и студено. Если же Солнце явится, пригибая к себе лучи свои, или, охваченное почерневшими облаками, во время восхода или заката тоже будет черно и мутно. Если же на закате будет чисто или зарево, то это предвещает затишье и ясную погоду.

Луна также являет много различных знамений. Тонкая и ясная трехдневная Луна предвещает длительное затишье. Если она будет тонкой, но не ясной, а как бы огненной, то знаменует сильные ветры. Если оба рога у Месяца равны между собою, но северный рог будет чище, то это предвещает переменные западные ветры. А когда почернеет Луна во время полнолуния, бывает дождливо. Когда облака плывут с двух сторон Луны, бывает легкий ветер, когда же они кружатся от Луны венцами, то предвещают мрак. Если Луна сделается черной, то мрак продлится и сделается тяжелым.

Такие вот знамения преблагой и всемогущий Господь повелел творить Солнцу и Луне, чтобы смотрели на них переплывающие великие морские пучины, чтобы пахари, труженики и гребцы прочно утвердились в том, что эти знамения — милость и великая помощь Творца Бога, дабы благодаря тем знамениям не был нанесен внезапный ущерб.

Мы слышали, как некие пустословы говорили, что из‑за того, что люди рождаются при определенном расположении звезд, одни бывают русыми, другие белыми, третьи рыжими, четвертые черными. Это заблуждение пришло от неверных эллинов. Еще существует ложное убеждение, что о росте тела, болезнях и смертях человеческих, о мужских качествах, о богатстве и убожестве можно узнать по движению звезд. И о правителях распространяют свою ложь, совращая неверных подданных. Нам же подобает их ложь обличить. Ибо на четвертый день сотворил Бог те светила, когда Адама на земле еще не было. Чье же рождение такое множество звезд ознаменовало?!

Обличим (этих пустословов) и далее, подобно блаженному Аврааму, который, когда к нему привели осужденного халдея, возомнившего себя звездочетом, обличил его о рождении и о смерти. Обличим же их о русых и белых людях: неужели все эфиопы под одной звездой рождаются, ведь они все черны, как демоны? И о богатстве и о власти цесарей, князей и королей: ведь сын каждого из них наследует отцовскую власть, так что — и они все под одной звездой родились?.. Ведь известно, что те, кто закона истинного не соблюдают, Богу и православной вере не следуют, те уподобляются нетопырям, пустотой и ложью исполненными. Ночь они представляют себе светом, а когда воссияет солнце, их очи омрачаются. Нам же сияет праведное солнце: (предстает оно) сияющее тремя светами — тремя божественными ипостасями едиными по своей природе. Хвалим и поклоняемся Ему, разумею Отца и Сына и Святого Духа в едином Божестве. Но посмотри — никак не можем наглядеться мы на этот Месяц сияющий и на красоту звездную, хотя и видим ее каждый день. А для слепых и несведущих это бесполезно: красоту, созданную Богом, не видят те, чьи очи помрачены слепотой. Так и ты, иудей, коли не обратишься к боговдохновенным книгам евангельским и апостольским, то, словно слепой, не можешь знать веры, переданной нам Богом. Но вспомни, окаянный, еще кое‑что и не воображай себя лучше падшего Адама.

Ведь пал Адам, и все мы впали в соблазн, но Сын Божий, воплотившийся от Девы, воздвиг (от греха) Еву. Распятый на древе, древо освятил, и мы ныне взираем ввысь и на град отечества нашего, из которого увел нас человеконенавистник своей лестью.

Когда узнаем, кто мы есть, то и Бога познаем и Творцу поклонимся, Владыке поработаем, возлюбим Кормильца, устыдимся Благодетеля. Если в видимом столько добра по отношению к нам, то каково же невидимое: т.е. жить с Богом, о чем сказал великий Павел: «Того око не видит, и ухо не слышит, ни сердцем человек не чувствует, что уготовил Бог любящим Его». Смотри же, иудей, какова слава Творца, о которой божественный Павел говорит, что ее разумение выше любого ума человеческого! Отчего же ты по собственной воле ее лишаешься? Так отврати свое сердце от злого учения и обрати его к славе, к которой и ангелы желают приникнуть, а ты лишаешься ее по своей воле из‑за неверия. Послушай, что говорит великий Давид: «Словом Господним небеса утвердились». Взгляни же на громадные облака, которые плывут будто горы по воле преблагого Создателя Бога: одни туда, другие обратно, куда повелит Господь носить их ветру. Как же эти облака, напитавшись от воздуха влагой и отяжелев, не падают на землю, но плывут по воздуху, носимые ветром? Почему облака эти не поднимутся вверх и не закроют небесную красоту? Так знай: повелел всемогущий Творец светить наверху всей огненной природе и для того учинил твердь, подобную смерзшемуся льду. А чтобы сохранить твердь эту, возвел туда половину вод, дабы не растеклась она от тепла Светильника и множества звезд. Но когда восходит Светильник, под его действием тает лед и сходит теплом на землю.

Мы часто видим звезды, падающие с небес, чтобы понять отсюда следующее. Когда прозрачное облако поднимается кверху и опаляется звездным теплом, то, опаленное, быстро переносится ветром и погибает. Сравни это с тем, когда подносишь к свече пучок пакли. Если даже приложишь его не к самому пламени, то он все равно загорится от жара. Так и тонкое облачко бывает высушено одной звездой и опалено другой. Если ты спросишь, почему великий Светильник не опаляет облака, а от звезд они загораются, то посмотри на загоревшийся дом или на сложенные костром деревья — ты не сможешь бросить перо, лист или пучок пакли на вершину того пламени. Поскольку это пламя сильно бушует, то от него исходит столь плотный жар, что его дыхание, не опаляя, поднимает их на высоту, и до тех пор они не могут упасть на землю, пока не перестанет огненный жар или они не отклонятся куда‑нибудь — направо или налево — и тогда тихо приземлятся. Так и воздушное облако не может подняться к Светильнику из‑за его жара, но его горячим дыханием пригибается ниже. Если же эти облака опаляются днем, то при солнечном блеске и при дневном свете мы этого видеть не можем. Так если где‑то далеко от сильного пожара горят травы или тростник, это невозможно видеть ясным днем. Когда же приходит ночь, пред нашими очами появляется зарево.

 

Отпадение X чина ангелов206

 

В тот день (Творения) один из ангелов, называемый Сатанаилом, который был старейшиной в десятом чине, увидев, как украсил Бог твердь (о которой мы говорили), и землю, возгордился и сказал в помысле своем: «Сколь прекрасна она, но не вижу живущих на ней. Вот сойду на землю, и приму (власть), и буду обладать ею, и буду как Бог. И поставлю престол свой на облаках». И сверг его сразу с небес Господь за гордость его помысла, а за ним пали те, кто был под ним из десятого чина, просыпавшись с небес как песок.

И пролетели одни в преисподнюю, другие на землю пали, третьи же повисли в воздухе. Архангельский глашатай, архистратиг Михаил, был начальником и воеводой силы Господней, являясь старейшиной иного чина. Увидев отступника, низвергнутого со своим чином, он звучным гласом, крепким и страшным, воскликнул: «Внемлем!» И все восхвалили Бога гласом силы. Воскликнул Михаил: «Внемлем! Мы созданы Богом на службу и предстоим пред Тем, которым возвышены и сотворены». Воскликнул Михаил: «Внемлем, кто мы есть, служа Богу с трепетом!» Воскликнул: «Внемлем, ибо свет пребывал с нами, и ныне через свет открылось, что есть тьма. Ибо возгордившиеся отпали и погибли, мы же станем внимать, ибо являемся Божьими служителями страшной силы Его, ибо с нами свет». Услышав глас архангела Михаила, демоны, висящие в воздухе, пали первыми, а демоны, провалившиеся в преисподнюю, сделались как бы глухими и перестали различать что‑либо в мире; те, которые пали на землю, ходят по ней, причиняя своими соблазнами зло; последние же из них, разбросанные гласом архангела по воздуху, повисли там и пакостят как умеют.

Сатана, бывший старейшиной над своим чином, стал главным в земном чине и принял власть над Землей. Будучи изначально создан Богом не лукавым, а благим, он не смог вынести той чести, которую оказал ему Творец, но самовластной волей совратился со своей природы, вознесся помыслом на Сотворившего и замыслил сопротивляться Богу.

Так погиб первый отступник, отвратившись от добродетели и пребывая во злобе, стал по своему желанию князем тьмы. И пали многие, что были под ним из упомянутого ангельского чина, и нет уже власти и силы у тех, кто отпал от своего сана. Как написано в книге Иова: «попущением Божьим они коснулись его ранами», или, как написано в Евангелии: «даже над свиньями они не властны, если не по промыслу творят, что Богом попущено; лишь по попущению Божию творить они могут». И (демоны) перевоплощаются, превращаются в призраки, производя мятеж.

А чему должно быть, то ни ангелы не ведают, ни (демоны) спадшие с небес. Являют же порой это ангелы от Бога, который велит возвестить им это Своим угодникам. И то, о чем говорят ангелы, действительно сбывается. То же, о чем прорицают бесы через волшебников, чародеев или колдунов, не все сбывается напрямую, ибо иногда то, что не скоро случится, они знают, но говорят об этом совсем по‑другому, по своему усмотрению.

Иногда же неверные прельстители околдовывают на погибель, влекут лестью и кознями мятущийся ум и смущают его ложью. Если же когда и говорят истину, окончание своей речи направляют во зло и, веля что‑либо делать, лгут. Потому подобает не верить им, а видеть в них падших ангелов, которым нет покаяния, как и человеку после смерти.

Падший Сатана согрешил своим помыслом и называется «сопротивником Божьим». На его место поставил Господь старейшиной Михаила, а падший чин назвался демонами. Господь Бог отнял у них славу, честь и светлость, бывшие у них прежде, и превратил их в духов тьмы. И велел им летать по воздуху.

Перевод Романа Багдасарова

 

Приложение 3

 

а) Печатное, но чистосердечное послание Правительству России207

 

После долгой лихорадочной смены разного рода легковесных «программ» настало, как представляется, время, когда мы обретаем возможность трезво и взвешенно рассуждать о грядущем развитии России, начиная с фундаментальной основы этого развития — экономики.

Причина многих нынешних бед коренится в том, что подавляющее большинство самых влиятельных авторов и ораторов, выступающих так или иначе в качестве советников  Правительства, в принципе неспособно осуществить объективное исследование и понимание  современного и грядущего развития России, ибо перед нами не столько деятели науки , сколько «идеологи» , привыкшие не к беспристрастному познанию хода вещей, но к выдвижению и защите той или иной «идеи». Почти все они еще восемь лет назад были проповедниками идеи «развитого социализма» (что можно доказать бесчисленными ссылками на их выступления начала или даже конца 1980‑х гг.); а пять лет назад — «демократического социализма»; теперь же они — почти мгновенно! — превратились в проповедников идеи «рыночной экономики».

Их противники постоянно упрекают их в аморальной «измене» прежним убеждениям, а сторонники оправдывают тем, что они, мол, сменили ложные убеждения на истинные. Однако наиболее важна и наиболее прискорбна вовсе не смена идеи, но именно тот несомненный факт, что, пережив эту смену, они всецело остались «идеологами» (слишком уж они привыкли к такой роли). Им, например, даже не приходит в голову, что они, гордо называя себя «рыночниками», тем самым, по сути дела, перечеркивают свою принадлежность к науке , которая ведь призвана объективно изучать реальное положение экономики, а не проповедовать ту или иную экономическую «идею».

Несостоятельность этих идеологов от экономики самым убедительным образом раскрыта в опубликованной академическим издательством в 1992 г. небольшой, но весьма содержательной книге действительно серьезного ученого М. М. Голанского «Что ждет нас в 2015 году? (Экономический прогноз вместо утопий)». Уже с самого начала автор подчеркивает, что его книга выражает не «взгляды автора», но «объективные результаты исследования», и он последовательно стремился «избежать влияния идеологии» (какой бы то ни было; так, например, М. М. Голанский обнажает «идеологический», по своей сути, характер основополагающего марксистского понятия «прибавочная стоимость», которое совершенно не соответствует реальному положению вещей в современной мировой экономике). Книга М. М. Голанского издана, к сожалению, незначительным тиражом; между тем, познакомившись с нею, любой вдумчивый читатель убедился бы в заведомой утопичности целого ряда господствующих сегодня экономических «идей».

Но перейду к сути дела. Большинство влиятельнейших ныне «советников» рассматривают весь путь России после 1917 г. как полностью «ложный» и бесплодный, ведущий в безысходный тупик, и так или иначе призывают начать все с начала, или, говоря конкретнее, «вернуться» к дореволюционному состоянию (в частности, к принципам столыпинской реформы и деятельности крупнейших российских предпринимателей).

Целесообразно напомнить, что это последняя новация идеологов от экономики; всего лишь несколько лет назад они настоятельно предлагали «вернуться» в «досталинское» время, то есть к НЭПу. И, между прочим, уже тогда, в 1988 году, прозвучали чрезвычайно весомые возражения, однако никто не захотел их услышать. Я, в частности, имею в виду выступление М. Я. Гефтера в нашумевшем «боевом» сборнике статей «Иного не дано». Этот историк, в отличие от абсолютного большинства влиятельных идеологов, начал критически осмыслять путь страны давно, еще в 1960‑х гг., и сразу же вступил в конфликт с господствовавшей тогда идеологией. А в книге «Иного не дано» он, весьма резко противореча остальным ее авторам, настаивал на необходимости усвоения, как он сказал, «того решающего , хотя еще и не осознанного до конца факта нашей жизни, который кратко, одной фразой, можно было бы определить так: после Сталина нам некуда вернуться  — в досталинских временах нам уже нет места»  (выделено мною. — В. К. ).

Но это выношенное в процессе более чем двадцатилетних раздумий убеждение М. Я. Гефтера никто из «идеологов» не принял во внимание, хотя историк этот вроде бы пользуется высоким уважением в их кругу. А невозможно, конечно, не только возвращение к «досталинским» временам; еще более немыслимо «вернуться» в дореволюционную, дооктябрьскую Россию. Тем не менее сегодняшние идеологи ставят вопрос именно так, усматривая подчас в самих себе своего рода «воскресителей» дела Февральской революции, которые к тому же полны решимости не дать ей еще раз «перерасти» в Октябрьскую и не позволить разогнать планируемое ими новое Учредительное собрание… Они вообще склонны на каждом шагу сопоставлять сегодняшнюю ситуацию с ситуацией 1917 года.

Само по себе обращение к прошлому  с целью понять современность и, главное, будущее  — это не только вполне естественный, но и, пожалуй, единственный надежный метод любого «предвидения», прогнозирования . Люди постоянно используют сей метод, хотя и далеко не всегда осознают это. Как лаконично сформулировал в свои зрелые годы Байрон, «прошлое — лучший пророк будущего». Кстати сказать, и М. Я. Гефтер в его уже цитированном выступлении совершенно справедливо утверждал, что «прошлое представляет собой то „откуда?“, без которого не узнать „куда?“, и что чем беспрецедентнее ситуация, тем существеннее для людей взгляд назад: заново обретаемое прошлое. Если и не учит оно прямо, то помогает людям увидеть „свет в конце тоннеля“…»

Словом, любая попытка заглянуть в будущее неизбежно опирается на знания о тех или иных явлениях прошлого. Однако — и это не нужно, по‑видимому, доказывать — обращение к прошлому ради уяснения вероятного грядущего хода событий может принести плоды лишь при условии, что мы сделали верный выбор исторической ситуации, с которой собираемся сопоставлять нынешнее положение; эта ситуация должна быть так или иначе родственна современной.

Между тем 1917 год имеет сходство с сегодняшней ситуацией только по своим, строго говоря, «внешним» последствиям, — острой борьбе политических сил, разрухе, резкому ослаблению и прямому распаду государства и т.п. Определять же внутреннее  содержание нашего времени как революцию  (что постоянно делают нынешние идеологи) нет никаких существенных оснований. Стремление называть происходящее сегодня «революцией» — это, собственно, непреодоленный пережиток более ранних — довольно‑таки наивных — представлений, согласно которым в 1917 г. у нас были в общем вполне «позитивные» перемены, а позднее пришел злодей Сталин и подавил  революцию, установив совершенно‑де несвойственную ей диктатуру, и потому нам надо, мол, совершить новую — «антисталинистскую» — революцию (на деле же, например, всецело закономерным  этапом Английской революции была диктатура Кромвеля, а Французской — Наполеона).

Эта «концепция» была уже несколько лет назад и отвергнута, и даже осмеяна, но, как ни странно, до сих пор многие продолжают считать происходящее сегодня «революцией», направленной против «контрреволюционного» сталинистского строя.

Уж гораздо вернее было бы определять нынешние события именно как контрреволюцию , призванную ликвидировать прискорбные результаты Октябрьской революции. Кстати сказать, люди моего круга в 1960‑х гг. лелеяли мечту именно о контрреволюции (о причинах этого я еще скажу) и исповедовали своего рода культ рыцарских фигур генерала Л. Г. Корнилова и адмирала А. В. Колчака (вплоть до поисков места под Екатеринодаром, где были закопаны оскверненные останки погибшего Лавра Георгиевича, и паломничества к возлюбленной Александра Васильевича — А. В. Тимиревой, которая дожила до 1975 г.). Но я говорю о людях именно моего круга; влиятельнейшие же ныне идеологи, которые — все без исключения — выросли в лоне марксистско‑ленинского мировоззрения, явно не могут переступить через свое абсолютно негативное восприятие даже самого этого слова «контрреволюция» (они обычно относят его к действиям своих противников ) и предпочитают называть вдохновляемые ими перемены «революцией» (хотя, казалось бы, они уже так или иначе осознают, что революция — это чудовищный по своим разрушительным последствиям и жертвам катаклизм). Впрочем, и «контрреволюция» — слишком «сильное» слово, обозначающее события, связанные, в частности, с прямой и захватывающей все общество вооруженной борьбой. И то, что происходит ныне в России, наиболее адекватно определяется термином реставрация .

Любая революция заходит, так сказать, слишком далеко в своих разрушительных деяниях, и в конечном счете совершается своего рода рывок, ход назад, — нередко очень мощный, — как это присуще, например, времени после Великой французской революции конца XVIII — начала XIX в. Нельзя не сказать, что эпоха Реставрации во Франции до последних лет замалчивалась и фальсифицировалась (впрочем, искажался и реальный облик самой Французской революции, которая была не менее — а в некоторых отношениях даже и более — жестокой и разрушительной, чем революция в России). Но вот в 1991 г. научный журнал «Вопросы истории» (№ 2‑3) публикует следующую краткую, но многозначительную характеристику:

«Разочарование, наступившее после Французской революции, было огромным и всеобщим. Это было разочарование, вызванное несоответствием между великими обещаниями и реальными результатами. Буржуазия отвернулась от „дела своих отцов“, нация устала от скороспелых преобразований, террора, от полного отрицания всего прошлого». Один из главных идеологов Реставрации Ф. Ламенне писал еще до ее начала, в 1808 г., в своей изданной анонимно и тут же конфискованной властями книге, что необходимо «раздавить разрушительную философию, которая произвела такие опустошения во Франции и которая опустошит весь мир, если не будет, наконец, поставлена преграда ее дальнейшему распространению».

Не правда ли, можно подумать, что я цитирую высказывания о нашем  времени? И слова Ламенне могут показаться цитатой из Солженицына…

Но, конечно, реставрации присуще вовсе не только «разочарование», а и попытки вполне практического восстановления уничтоженных революцией экономических, политических, идеологических институтов. Во Франции в 1814 году была возрождена традиционная монархия, и на престол взошел родной брат казненного в 1793 году короля, начали обретать свое прежнее положение феодалы и церковные иерархи и т.п. И все это на первых порах делалось при очевидном одобрении  большинства населения Франции. Так, после состоявшихся в августе 1815 г. выборов оказалось, что 87 (!) процентов избранных депутатов — ультрароялисты, то есть крайние монархисты, стремившиеся полностью восстановить дореволюционный порядок…

И «реставраторы» были убеждены, что с революцией и установленными ею порядками покончено — и покончено навсегда. Однако попытки реального возврата к дореволюционному строю довольно быстро стали наталкиваться на постоянно возраставшее сопротивление. Уже к 1821 г. оформилась мощная организованная оппозиция реставрационному режиму, а позднее, всего за три июльских дня 1830 года, произошло то, что назвали новой «революцией» (хотя едва ли этот почти бескровный переворот уместно было именовать столь грозным словом).

И все основные «завоевания» действительной и «Великой» французской революции, начавшейся в 1789 г., были восстановлены. Между прочим, к 1830 году даже цитированный выше непримиримый отрицатель результатов революции Ламенне уже всецело признавал их неустранимость.

И если мы действительно сумеем хоть в какой‑то мере извлечь уроки из истории, мы должны будем понять: после 1917‑го и дальнейших лет нам, по верному слову М. Я. Гефтера, «некуда вернуться»! Основные итоги того, что совершилось в XX веке в России, никак нельзя «отменить», как невозможно оказалось отменить Французскую революцию…

Тем не менее очень многие современные идеологи, познакомившись в последние годы с ужасающими фактами массового насилия, террора и т.п., как бы начисто «отрицают» все то, что происходило после 1917г. Но такое «отрицание» — дело, совершенно несерьезное и бессмысленное, ибо любая революция, которая, так сказать, «достойна» этого наименования, представляет собой убийство  или — это уж совсем точно — обезглавливание  существовавшего до нее общества. Она, как правило, совершает своего рода символическое действо, убивая прирожденного главу общества — монарха, а вслед за тем — очень значительную часть представителей этого общества — прежде всего наиболее деятельных, то есть наиболее «живых»…

И эта беспощадная воля революций к уничтожению уже сама по себе говорит именно о необратимости, бесповоротности: прежнее общество после такого беспощадного акта никак не может быть восстановлено. Ведь каждое человеческое общество в известном смысле являет собой целостный организм, и после его уничтожения мы уже не можем его воскресить — как нельзя воскресить убитого человека…

Я не ставлю здесь вопроса о том, зачем  и почему  совершаются чудовищные трагедии революций, ибо это сложнейшая философская и даже религиозная тема. Но ясно, что те претендующие на серьезность идеологи, которые сейчас всячески «отрицают» и проклинают революцию, не более глубокомысленны, чем люди, которые не пытаются как‑либо понять, а попросту проклинают самый факт смерти  человека; ведь гибель прежнего общества в катаклизме революции столь же необратима, как смерть личности…

Суть проблемы, впрочем, не столько в очевидной бесповоротности, необратимости той же Французской революции; как мы знаем, установленный во Франции строй постепенно, но неуклонно «распространился» по всей Европе (именно этого так опасался Ламенне) и далее, за ее пределы, притом в одних странах новый порядок был как бы внедрен еще французскими «оккупационными» войсками, в других произошли свои более или менее внушительные перевороты революционного характера, в третьих странах, наконец, коренные изменения совершились мирным, эволюционным путем.

И в сущности, то же самое характерно для эпохи после 1917 г. К настоящему времени более трети  населения Земли так или иначе испытывало те же перемены, что и Россия. В десятках стран в той или иной мере утвердился порядок, который можно (по желанию) определить словами «социализм» или «государственный капитализм», или более нейтрально — «строй, при котором господствует общественно‑государственная собственность и плановая экономика».

В этом месте, без сомнения, иные читатели сделают вывод, что автор наконец‑то «раскрылся» и выявил себя как апологет социализма. И поэтому нельзя не коснуться здесь сугубо «личной» темы. Так уж сложилось, что еще тридцать с лишним лет назад я обрел достаточно полные представления о прискорбнейших и прямо‑таки чудовищных явлениях и событиях, имевших место в России после октября 1917 г., и встал на путь самого решительного и тотального «отрицания» всей послереволюционной действительности. В последнее время известнейший «диссидент» и эмигрант Синявский‑Терц не раз вспоминал в различных интервью, как в самом начале 1960‑х гг. я предложил ему (мы были тогда близкими приятелями) отправиться со мной на нелегальное антиправительственное собрание, а он отказался, за что я его тогда осуждал. Вспоминал он об этом только ради иронического выпада: вот, мол, Кожинов вроде бы был «радикальнее», а в лагерь между тем попал все же Синявский…

Но в этом различии судеб есть своя существенная логика. К тому времени, когда Синявский был арестован (в 1965 г.), я уже пришел к прочному убеждению, что бороться надо не против  сложившегося в. России строя, а за  Россию. Для Синявского же главным было именно «против», и он в конце концов «доразвился» до поистине смердяковского заявления «Россия — Сука»…

Что же касается моего отношения к социализму, я должен сказать, что совершенно не разделяю «прогрессистский» и вообще «оценочный» подход к исторически сменявшим друг друга общественным устройствам и отнюдь не считаю, что социализм «лучше» капитализма (и наоборот). Я только констатирую, что порядок, называемый «социализмом», идет на смену тому, который называют «капитализмом», точно так же, как последний в свое время пришел на смену «феодализму».

Не могу не добавить к этому, что, пройдя через полнейшее отрицание социализма, я и позднее никогда не был хоть в какой‑то мере его «апологетом» и, в частности, не только отказывался (в отличие от почти всех нынешних отрицателей социализма) вступать в КПСС, но и, защитив еще в недостаточно зрелую пору, в 1958 году, кандидатскую диссертацию, не соглашался в последующие тридцать пять лет защищать докторскую, ибо считал это приспособленчеством к режиму.

Словом, дело не в какой‑либо моей «симпатии» к социализму, а совсем в ином; долгое осмысление истории безусловно убеждает в том, что социализм — какие бы самые прискорбные качества ни были ему присущи — в конечном счете неизбежно сменит во всем мире строй, который сейчас воспевают наши влиятельнейшие идеологи. И не скрою, что в этом убеждении я, в частности, опираюсь на авторитет большинства самых выдающихся мыслителей нашего времени.

Общепризнанный корифей философии истории XX века англичанин Арнольд Тойнби (отнюдь не «марксист» и, в частности, глубоко религиозный человек) заявил в 1976 году: «Я полагаю, что во всех индустриальных странах, в которых максимальная частная прибыль выступает как мотив производства, частнопредпринимательская система перестанет функционировать. Когда это случится, социализм в конечном итоге будет навязан диктаторским режимом» (из последней фразы ясно, что Тойнби отнюдь не в восторге от будущей «победы социализма»).

Германский экзистенциалист Мартин Хайдеггер, который давно уже имеет репутацию крупнейшего мыслителя нашего столетия, сказал в 1969 году: «Что касается будущего, то я больше уверен в социализме, чем в американизме».

Наконец, один из виднейших русских философов новейшего времени, Алексей Федорович Лосев, проведший, между прочим, несколько лет в ГУЛАГе, признался в 1985 году — и притом, не для печати, а в узком домашнем кругу: «Куда дальше движется человечество? А дальше идет то, что противоположно индивидуализму. А именно: общественность и коллективизм. То есть социализм».

Можно было бы сослаться на аналогичное мнение целого ряда других авторитетнейших умов, и, конечно, совершенно ясно, что цитированные суждения весят неизмеримо больше, чем те заклинания о сегодняшнем «конце социализма», которые мы постоянно слышим из уст многочисленных вчерашних членов КПСС, мгновенно превратившихся из певцов социализма в певцов капитализма.

Но в заключение я предлагаю выслушать как раз «другую сторону» . На Западе есть немало достаточно влиятельных идеологов (хотя, конечно, отнюдь не такого масштаба, как Хайдеггер и Тойнби), которые и сегодня полагают, что капитализм — совершеннейший из всех возможных общественный строй и его надо сохранить во что бы то ни стало. Один из самых популярных среди этих идеологов — Милгон Фридман, автор широко рекламируемой в последнее время в России книги «Капитализм и свобода». Книга эта сочинялась еще в 1956‑1962 гг., но и сегодня являет собой манифест бескомпромиссных сторонников капитализма.

М. Фридман весьма резко выступает против деятельности правительства США, а также и стран Западной Европы — деятельности, которая, по его убеждению (и, надо сказать, совершенно справедливому), ведет в конечном счете не к чему иному, как к социализму, оцениваемому автором весьма негативно (притом основные черты социализма обрисованы им опять‑таки вполне верно).

Фридман прежде всего решительно протестует против любого «вмешательства» государства в экономику, социальную жизнь и культуру, — начиная от поддержания уровня цен и зарплаты и кончая обязательным всеобщим образованием и контролем над телевидением.

Но вот незадача: у Фридмана немало убежденных сторонников и в американском обществе, и даже в правительстве США, однако осуждаемая им деятельность государства постоянно и неуклонно возрастала на протяжении 1960‑1980‑х годов — то есть после издания его книги. Основой деятельности государства, как известно, являются изымаемые им — главным образом в виде налогов — из валового национального продукта (ВНП) бюджетные средства. Когда Фридман начал работу над своей книгой, госбюджет США (включая и федеральный, и бюджеты штатов) не превышал 20‑25 процентов ВНП, а к концу 1980‑х гг. он достиг около 40 процентов ВНП. Так, в 1987 году при ВНП, исчисляемом в сумме 4488 млрд долл., расходы государства США составили 1676 млрд долл.

А в ряде западноевропейских стран доля госбюджета намного значительней: в Швеции она достигла в 1980‑х гг. 67 (!) процентов ВНП, и такую экономику, согласно обоснованному убеждению любых западных экспертов, уже невозможно определять как капиталистическую. Страстный шведский единомышленник Фридмана Свен‑Отто Литторин в 1990 г. издал книгу «Расцвет и упадок государства благосостояния в Швеции» (она издана в 1992 г. и у нас под «пропагандистским» названием «Крушение социалистического мифа»208), в которой он крайне резко, но вполне метко критикует шведский социализм.

И Литторин прав во всем, за исключением одного: он безосновательно верит, что население неудержимо движущихся к социализму стран Запада еще, так сказать, откроет на это глаза, ужаснется и вернется в капитализм. Однако это только вера, явно не опирающаяся на реальный ход вещей.

Германский единомышленник Фридмана и Литторина с горечью объявил не так давно, в 1988 г., на страницах знаменитого журнала «Шпигель», что начиная с 1950‑х гг. «правительства разных стран (западных. — В. К. ) осуществили один и тот же прием: они исключили аграрный сектор из рыночной экономики… Но этот новый способ ведения сельского хозяйства имел существенный изъян: он был взлелеян в искусственном мире государственных защитных пошлин, гарантированных цен и дотаций, ему не приходилось утверждать себя в конкуренции на свободном рынке. В результате изнеженное дитя, так называемое индустриальное сельское хозяйство оказалось навсегда  (вот именно! — В. К. ) прикованным к костылям государственных дотаций… Западногерманские политики выделяют аграрному сектору субсидии, которые впервые в истории экономики превышают стоимость всей продукции  сельского хозяйства»! (Выделено мной. — Б. К .).

Надо сказать, что в США дело до этого еще не дошло: там пока государство выплачивает аграрникам только чистый доход, а не стоимость всей произведенной ими продукции в целом. Но нет каких‑либо оснований сомневаться в том, что и США, и весь Запад уже не смогут сойти с избранного ими пути, не смогут «вернуть» свое сельское хозяйство в условия рыночной экономики.

Фридман в своей книге еще тридцать с лишним лет назад возмущался тем, что в США осуществляется «поддержание паритетных цен на сельскохозяйственные продукты» и «правительственный контроль над объемом производства посредством фермерской программы». Однако к нынешнему времени этого рода тенденции не только не ослабли, но, напротив, укрепились и приобрели всеобъемлющий характер. Все это, конечно, имеет свои глубокие и многообразные причины (одна из них, наиболее очевидная — стремление западных государств предотвратить и вообще исключить революции), о которых невозможно сказать коротко. Но для нас важна сейчас сама констатация факта.

Таким образом, одна из двух абсолютно необходимых  основ жизнедеятельности общества — сельское хозяйство — уже по существу «выведена» в странах Запада из рамок рыночной экономики. Но я не буду на этом останавливаться, так как правительство России в последнее время не то чтобы признало невозможность  чисто «коммерческого» сельского хозяйства в современном мире, но просто вынуждено  было начать широкомасштабное финансирование сельского хозяйства под давлением простой необходимости — ради предотвращения элементарного голода  (ведь в странах третьего мира, где нет полномасштабного государственного финансирования сельского хозяйства, умирает от голода до 20 миллионов людей ежегодно!). Еще совсем недавно тов. Бурбулис торжествующе заявил с телеэкрана, что‑де «с 1 января 1993 г. мы прекращаем субсидировать совхозы и колхозы», но сегодня об этом, вероятно, даже и он сам не вспоминает…

Хуже обстоит дело со второй столь же необходимой  основой существования общества — культурой  (в самом широком смысле этого слова). Ни одно общество, даже и «первобытное», немыслимо без культуры (даже дикари не могут обойтись без мифологии и развитой системы норм поведения, хотя вполне обходятся без одежды ). Но не буду погружаться в историю культуры; отмечу лишь, что в настоящее время культура на Западе (исключая имеющую по существу чисто развлекательный характер «массовую культуру») необычайно щедро финансируется государством и существует заведомо вне  рыночной экономики. Это настолько очевидно, что даже такие убежденные «рыночники», как С. Шаталин, Н. Петраков, Г. Явлинский и др., составляя свою известную «Программу», получившую название «500 дней», ввели в нее специальный параграф «Нерыночный сектор», где они перечислили целый ряд, по их определению, «отраслей и видов деятельности, которые в принципе не могут ориентироваться на коммерческие критерии… К нерыночному сектору относятся: фундаментальная наука, большая часть здравоохранения и образования, культура и искусство, охрана природы и т.п.» (в сущности, все перечисленное входит в понятие «культура» в широком значении слова).

Впрочем, эта совершенно верная констатация реального положения в современном мире получила здесь же, надо сказать, ошибочное толкование. Составители «Программы» поясняли, что этот самый «нерыночный сектор занимает видное место в экономике любой развитой  страны, и его состояние во многом характеризует уровень ее развитости». Тем самым выведение культуры за пределы рыночной экономики характеризуется как явление, присущее своего рода высшему «уровню» развития капитализма.

Однако в данном случае, как и во многих других, прав Фридман (а не наши туземные рыночники), рассматривающий создание этого самого «нерыночного сектора» как явное вторжение принципов социализма  и решительно протестующий, в частности, против повсеместного в США бесплатного образования (среднего), и даже против организации государственных «национальных парков» (ради охраны природы). Впрочем, правительство США не внемлет протестам Фридмана и его единомышленников и тратит ныне на перечисленные «отрасли» и «виды деятельности» 450‑600 млрд долл. в год, то есть более десятой доли американского ВНП!

Составители программы «500 дней», очевидно, хорошо знали об этом и потому сформулировали следующий обязательный принцип экономической политики: «Неснижение уровня государственной поддержки отраслей нерыночного сектора». Речь шла, понятно, о том, чтобы, невзирая на проектируемый переход к рыночной экономике, продолжить «доперестроечное» государственное финансирование перечисленных «нерыночных» сфер; в 1984 году (то есть до перестройки) на эти сферы государство истратило около 120 млрд рублей, — разумеется, гораздо меньше, чем тратит на них государство США, но все‑таки не так уж мало.

И составители программы «500 дней» были уверены, что необходимо по крайней мере сохранить этот уровень (по теперешним ценам это, между прочим, 12 или даже 18 триллионов рублей…). Однако вскоре их оттеснили от роли главных советников правительства, а те, кто пришли им на смену, считали и считают нужным действовать, исходя не из экономической реальности  «развитых стран», а из призывов Фридмана и единомышленников. Они не раз категорически заявляли, что и наука, и образование, и даже искусство (истинное, а не «развлекаловка») и т.п. могут и должны «зарабатывать деньги» для себя сами.

Тот факт, что ни одна страна Запада явно не торопится реально выполнять требования Фридмана и др., их нисколько не смущает: они, в сущности, стремятся быть в большей степени сторонниками капитализма, чем их коллеги в правительствах современного Запада; точно так же в свое время идеологи французской Реставрации были в большей степени роялистами (монархистами), чем сам король…

Стоит еще сказать, что наши идеологи даже в большей степени «фридмановцы», чем сам Фридман, ибо они отказываются оперировать понятиями «капитализм» и «социализм», рассматривая их как некие чисто марксистские «ярлыки». Но уже хотя бы из вышеприведенных цитат ясно, что западные авторитеты с полной серьезностью рассуждают о капитализме и социализме.

Итак, в странах Запада, на которые как на идеал взирают наши влиятельнейшие идеологи, давно уже совершается «социализация» и сельского хозяйства, и культуры (в широком смысле), не говоря уже о государственном социальном обеспечении (против которого столь же резко выступают Фридман и его продолжатели; между тем сейчас государство США тратит на это дело более 250 млрд долл. в год). Это вовсе не пристрастный домысел «врагов капитализма»: об этом громко говорят, а в последнее время прямо‑таки кричат не какие‑то прокоммунисты, а как раз кумиры российских идеологов рынка, начиная с того же Фридмана.

Правда, все они выражают свою горячую веру в грядущее прозрение правительств и самих народов стран Запада, которые, наконец, ясно поймут, в какую, мол, пропасть влечет их современная экономическая политика, и решительно сменят курс. Однако объективный ход вещей явно не подтверждает этой веры.

Совершенно ясно, в частности, что попытка отказа от действующих уже несколько десятилетий государственных программ в области сельского хозяйства, культуры (во всех ее сферах) и социального обеспечения неизбежно означала бы такое грандиозное потрясение  уже давно сложившихся основ существования стран Запада, на которое никто не пойдет. И, между прочим, по меньшей мере странны звучащие постоянно у нас требования тотального «разгосударствления» экономики — звучащие в то время , когда на Западе государства уже полновластно распоряжаются громадной (около 40 процентов в США) или даже подавляющей (около 70 процентов в Швеции) частью ВНП…

Что же касается России, то и уже свершившиеся в ней акты реставрации (восстановление прав Церкви, отмена тоталитарной идеологии, многопартийность и т.п.) и те реставрационные акты, которые еще только начинают совершаться (относительное — иное едва ли возможно — восстановление института частной собственности, утверждение «общечеловеческих» юридических норм и т.д.), все же никак не смогут «перечеркнуть» основные результаты революции и последующей истории страны. То, что называется «социализмом» (как бы его ни оценивать), невозможно «отменить». И нежелание считаться с этим способно привести только к разного рода «судорогам» — в том числе, вполне вероятно, кровавым и, что особенно прискорбно, бессмысленным, ибо все неизбежно вернется на круги своя…

Нормальное развитие России станет возможным лишь после того, как власть имущие всецело поймут эту неизбежность.

В заключение — один совершенно конкретный вопрос или, вернее, «пример». Не так давно А. Г. Тулеев, говоря об экономической политике, подчеркнул, что он считает «нормальным и необходимым государственное регулирование цен. Я за это. Безусловно, цены нужно держать на контроле, в особенности на товары первой необходимости, детский ассортимент, продукты питания — на все, что входит в понятие „потребительская корзина“. И я, — продолжал А. Г. Тулеев, — был несказанно рад, когда Черномырдин объявил о государственном регулировании цен. И вдруг следом Шумейко говорит об отмене этого распоряжения!»

Да, Фридман и его сторонники (а к ним, очевидно, принадлежит и Шумейко) категорически против регулирования цен. Но откроем изданную в 1991 г. в Москве книгу Е. Д. Чувилина и В. Г. Дмитриевой «Государственное регулирование и контроль цен в капиталистических странах». Это, по сути дела, справочник , в котором собраны фактические данные о состоянии цен в пятнадцати «высокоразвитых» странах. И выясняется, что цены не регулируются государством (и то все‑таки не все) только в одной  из них — Франции, причем и здесь «свобода цен была достигнута лишь к 1986 г. (кроме квартплаты, а также сельскохозяйственных продуктов, имеющих общеевропейскую регламентацию). Правительства других капиталистических стран продолжают и сейчас осуществлять контроль и регулирование цен товаров и услуг, имеющих особо важное значение для поддержания жизненного уровня населения» (с. 5). В специальной же главе этой книги, посвященной Франции, сообщается, что в этой стране, как и в других странах Европейского сообщества, «государственное регулирование охватывает около 90 процентов (!) сельскохозяйственной продукции» (с. 64), то есть о «свободных» ценах на продукты питания  говорить вообще не приходится — они существуют только в головах сторонников Фридмана!

Эти идеологи, повторяю, правы, видя в этом вторжение «социалистических» экономических принципов, и даже — со своей точки зрения — правы, протестуя против регулирования цен. Но Правительство‑то России должно все же исходить из экономической реальности современного мира, а не из пожеланий каких‑либо идеологов!

Нельзя не добавить еще, что, как ясно из упомянутой книги‑справочника, цены «освобождались» в тех или иных развитых странах лишь тогда и постольку, когда и поскольку экономика обретала вполне «нормальное» здоровое  состояние и, в частности (или даже в особенности), преодолевались процессы инфляции;  собственно говоря, государственное регулирование цен — это вообще одно из важнейших (если не важнейшее) средство преодоления инфляции. Словом, «свобода цен» в условиях инфляции — абсурдное решение!

Этим вполне уместно завершить мое послание.

 

б) Диалог с широко известным литератором «либерально‑патриотического» направления

 

Л.Аннинский . Вадим Валерианович! Мы живем в многонациональной стране, которая ищет национальную идею. Вас не смущает противоречие, заложенное в самой задаче? Оно — «в порядке вещей»? Страна, в которой мы живем, на протяжении всей своей истории ищет именно идею и вокруг нее собирает земли и народы. Правда, эта идея еще ни разу не называлась национальной. Однако сам факт идеи для нас изначален. Вы согласны? Что есть начало России?

В.Кожинов . Как вам, Лев Александрович, доподлинно известно, осмыслением феномена «русская идея» я занялся уже давно, за много лет до «гласности», и это в какой‑то мере дает мне право судить о сегодняшних аналогичных размышлениях других людей. И, надеюсь, вы не усмотрите высокомерной претензии в моем «оценочном» суждении о сказанном вами: да, вы всецело правы, говоря о том, что идея играет громадную роль на протяжении всей истории России, и в равной степени правы, утверждая, что идея эта никогда не была собственно национальной  (то есть в пределе националистической).

Слово , как доказано в бахтинских трудах, есть инобытие  всего реального тысячелетнего бытия народа, и невозможно переоценить тот факт, что в русском языке люди всех национальностей — от молдаван до чукчей — называются именами существительными , и только одни русские — именем прилагательным…  Смысл этого — даже, согласитесь, странноватого — исключения можно, в частности, определить так: оно подразумевает, что русские являют собою своего рода связь , объединяющее начало многочисленных и многообразных народов Евразии.

Когда берутся обличать ужасный «русский национализм», прежде всего и главным образом говорят о «черносотенцах» начала нашего века. Но ведь среди главных, ведущих деятелей «черносотенства» — молдаване Крушеван и Пуришкевич, немцы Левендаль и Нейдгардт (шурин Столыпина), грузин Думбадзе, евреи Грингмут и Гурлянд (перечень этот легко продолжить). «Черносотенцы» пытались спасти от революционного катаклизма страну , называющуюся Россией, а не утвердить в ней безраздельное господство русских, и, кстати сказать, они — что хорошо известно — пользовались гораздо большим влиянием в украинских , нежели в русских губерниях.

Мне, по всей вероятности, напомнят суждения Ленина об «инородцах» (Джугашвили, Дзержинском, Орджоникидзе), которые в 1922 году настаивали на вхождении всех народов в РСФСР, а не на образовании СССР и являли‑де собой более ярых русских националистов, нежели какие‑либо находившиеся тогда во власти русские.

Но эти «инородцы», конечно же, лучше, чем Ленин, знали, какая угроза целостности страны таится в «иных» народах; кроме того, даже если и имелись тогда во власти русские, несогласные с Лениным, они, вполне понятно, опасались заявить об этом, ибо в таком случае уж в самом деле предстали бы в качестве русских «шовинистов»…

Л.Аннинский . Спасибо за ясную позицию; «теоретически» она мне импонирует, хотя «практически» мне трудно поддержать некоторые аспекты разговора. Например, о «шовинистах».

Путь России — что это? Нечто целостное? Или цепочка отрезков, каждый из которых преодолевается как бы другим путником?

В. Кожинов . Путь Руси‑России — это очевидно — прерывистый; так, в XV, XVIII, XX веках она как бы начинала жить заново (после «монгольского периода», эпохи Петра, революции). Но определенная цельность пути все же просматривается. Русь‑Россия — это в конечном счете идеократическая  страна, в отличие от номократических (др.‑греч. nomos — закон) стран Запада и этократических (etos — обычай) стран Востока.

С этой — но именно и только с этой — точки зрения уместно известное высказывание Бердяева, который «увязывал» разделенные четырьмя столетиями идеи «Третьего Рима» и «Третьего Интернационала». В конкретном же смысле идеи эти принципиально разные; так, первая была заведомо изоляционистской , вторая — в сущности экспансионистской , — из чего ясно, что содержание идеи изменяется, а неизменной остается ее стержневая роль.

Вместе с тем между Православием и Коммунизмом, без сомнения, есть существенная связь, о чем убедительно говорит даже такой последовательнейший приверженец Православия и не менее последовательный антикоммунист, как Михаил Назаров (см. главу о русской идее в его изданной в 1995 году книге «Историософия Смутного времени»). Особенно важно иметь в виду, что Коммунизм — если и не религиозная, то уж, по крайней мере, «квазирелигиозная» идеология. М. М. Бахтин, полагавший, что Коммунизм — последняя стадия перед Апокалипсисом, вместе с тем убежденно говорил, что солдатам, бросавшимся с гранатой в руке и с возгласом «За Родину! За Сталина!» на устах под немецкие танки, это деяние представлялось не концом , а началом иного  бытия…

Кто‑нибудь напомнит с недоумением или негодованием, что во имя Коммунизма были уничтожены миллионы православных. Но конфликты, имеющие религиозную подоснову, вообще принадлежат к наиболее смертоносным . Так, в эпоху Реформации в основных странах Запада погибло едва ли меньше населения, чем в ходе российской революции. Если же говорить о нашем веке, то германский нацизм реанимировал  средневековый языческий культ, и вне этого нельзя понять его смертоносную «практику».

Л.Аннинский . Преступления Запада, конечно, утешительны при мысли о наших подвигах. Но Россия, как вы знаете, по определению многих философов, «Востоко‑Запад». Или «Западо‑Восток». Речь не о дозировке того и другого, а о том, кто мы в мировой системе. Каков наш стержень, наши пределы, наш состав? И какой состав России реален сегодня? Это должно быть единство всех русских? Или сверхнациональная общность многих наций? «Советский народ» — попытка очистить целое от национального элемента, превзойти, преодолеть национальную разобщенность и несходимость; теперь «советского» нет; значит ли это, что нечто другое должно быть на этом месте или само «место» мнимо и распад неизбежен? А если нет, то вокруг какого корня собираться?

В.Кожинов . Пропагандируемая в брежневские времена «формула» о «советском народе» призвана была укреплять «общность», но едва ли есть основания усматривать в ней попытку «очищения» от наций. Вы много лет сотрудничаете в журнале «Дружба народов» и не можете не знать, сколь щедро тогда поощрялось — и материально, и «идейно» — развитие национальных культур. Совсем небольшие народы создавали свою национальную кинематографию (не говоря уж о театре, литературе, музыке и т.д.). Свои кинофильмы имели даже такие народы, как абхазы и чукчи, насчитывающие всего десятки тысяч человек… Идеологическим мифам присуща подчас поистине поразительная «особенность»: самая позитивная  черта явления преподносится как самая негативная . Так, Россию еще в прошлом веке заклеймили прозванием «тюрьма народов». Эта квалификация зиждется, понятно, на том очевидном факте, что основные страны современного Запада — мононациональные, а в России живет множество народов. Между тем без каких‑либо сложных разысканий можно установить, что ко времени формирования английского, французского, германского государств на соответствующих территориях жили множество различных народов, но они были так или иначе стерты с лица Земли…

Прежде всего следует вспомнить о таких некогда славных народах, как бритты  (кельтский) и пруссы  (балтский), по именам которых и называются до сего дня Великобритания и самая обширная земля Германии — Пруссия… И ясно, что если бы немцы, покорив пруссов, продвинулись тогда дальше, за Неман и Двину, то и от других народов Прибалтики остались бы только названия… Кстати, в 1940‑х годах немцы запланировали полное онемечивание народов Прибалтики уже к 1960‑м годам, и они, если бы победили, наверняка выполнили бы этот план.

Всего лишь этнические реликты уцелели от таких замечательных народов, как шотландцы , столь величественно предстающие в художественном мире Шекспира (север Великобритании), гасконцы , воспетые Дюма (юг Франции), венды  (север Германии). Известно также, что в свое время культура провансальцев  превосходила французскую. Впрочем, здесь невозможно говорить обо всех тех десятках  народов Запада, которые не выдержали соперничества с англичанами, немцами и французами. Ныне в Западной Европе еще продолжают жестокую борьбу за свое выживание всего только два народа — баски (близко родственные гасконцам) в Испании и не желающие «англиканироваться» ирландцы Ольстера.

И таков вообще неизбежный  результат возникновения и развития государств, основанных на национальной  идее! А это значит, что люди, называющие Россию «тюрьмой народов», обязаны в соответствии с элементарной логикой называть главные страны Запада «кладбищами народов»…

Словом, многонациональность России (где даже в «центре», в бассейне Волги, живет и растет десяток крупных самобытных народов) — одно из тех ее качеств, которым русские, являющиеся объединяющим началом страны, могут безоговорочно гордиться, а не наоборот…

И когда все это будет по‑настоящему понято и оценено (а я хотел бы надеяться на такой итог), станет ясно, вокруг чего, пользуясь вашим словом, «собираться».

Разумеется, многие сегодня возопят: «А как же Чечня?!» В самой краткой форме ответить уместно так. В Турции уже полтора столетия живет множество чеченцев (по некоторым сведениям, туда переселились в прошлом веке 200 тысяч чеченцев!), однако они не заикаются даже об элементарной культурной автономии, не говоря уже о «суверенитете», поскольку прекрасно знают, что в ответ с ними поступят, как с армянами в начале века или с нынешними курдами, которых турецкая армия попросту уничтожает — в том числе на территории соседнего Ирака, где они пытаются спасаться… И, замечу, никто в Европе не шумит по этому поводу, поскольку Турция — это «почти западная» страна, входящая в Североатлантический блок, где на курдов смотрят так же, как на басков или ольстерских ирландцев…

Л.Аннинский . Опять‑таки, я согласен с вами «теоретически», и если бы не практический развал многонационального государства… Но одно сомнение все же остается. Когда мы говорим «русские — объединяющее начало», мы что имеем в виду: что‑то отдельное или то, что в ходе строительства страны русские и составились из многих племен, здесь взаимодействовавших? Если русские — нация, то с какой стати другие нации в составе страны должны им подчиняться? А если русские — сверхнация (как американцы, европейцы, индусы, китайцы)? Даже внутри «племени» великороссов (впервые нареченного так Костомаровым, украинцем по духу) — какой разброс «племенных» черт! Так иногда думаешь: а существует ли он вообще, русский национальный характер? Или это утопия, а в реальности — череда регионально‑этнических типов: сибиряк, волжанин, казак, москвич, питерец, — не говоря уже о россиянах, ориентиры которых — нерусские? Как все это соединить в понятии «Россия»? Как соединить начало «имперское», то есть по определению — сверхнациональное, кафолическое, вселенское, всемирное (все империи претендуют на «мировую истину»), и начала национальные, вне которых жизнь неосуществима?

В.Кожинов . Определить русский «национальный характер», который, в отличие от русской «национальной идеи», существует, — задача слишком объемная, ибо речь должна идти о том, что реализовывалось в продолжение тысячелетия во многих миллионах людей. Правда, налицо вполне надежный «материал» для решения этой задачи — великая литература, от былин и Нестора, создавшего помимо «Повести временных лет» проникновенное житие Бориса и Глеба, до обожаемой вами, Лев Александрович, прозы Василия Шукшина и имеющей в ваших глазах высокую ценность поэзии Юрия Кузнецова.

Одно только скажу здесь: вы, на мой взгляд, напрасно относите «вселенское начало» к ведомству «империи», а не к собственно русскому сознанию. Поручик Маврин, первым допросивший сданного ему своими соратниками Пугачева, записал такие слова последнего: «Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство». Оказывается, и у русского разбойника вполне «вселенское» восприятие собственной судьбы… И это может объяснить многое.

Л.Аннинский . Да, эта пугачевская фраза поразительна и заставляет вспомнить евангельское: невозможно не прийти соблазнам, но горе тем, через кого они приходят… Через Пугачева можно, конечно, объяснить «многое», но почему именно его вы вспомнили, хотя любите деятелей совсем другого типа? Например, Ярослава Мудрого. Впрочем, Святослава Игоревича тоже любите, а о нем хазары могли бы сказать, что Богу было угодно наказать их его руками. Я не спрашиваю вас о том, почему вы добры к варягам и недобры к хазарам, хотя и те, и другие так или иначе вошли в состав Руси, — но как нам из кровавых кусков составить единую память России? Какую эпоху прошлого счесть ключевой?

В.Кожинов . Ключевых несколько. Перечислю те, которые я стремился осмыслить, работая над книгой «История Руси». Я считал необходимым и важным сосредоточиться на таких явлениях и событиях: рождение и судьба русского богатырского эпоса, противоборство Руси с Хазарским каганатом, «темное» время 910‑930‑х годов — время, как я стремился доказать, «забытого» князя Олега II, судьбоносное перемещение центра Руси из Киева во Владимир в XII веке, истинный смысл Куликовской битвы, понимаемый чаще всего ложно, и, наконец, деятельность и взаимоотношения величайших духовных вождей Руси конца XV — начала XVI века — Иосифа Волоцкого и Нила Сорского. Как мне представляется, все эти периоды, события и явления относятся к наиболее существенным, но малоизученным. Может возникнуть недоумение: как же так получилось, что столь важные феномены и вехи истории Руси недостаточно изучены и поняты? Но в действительности противоречия здесь нет, ибо самое существенное в истории как раз и является самым сложным и нередко даже таинственным.

Л.Аннинский . А если бы вы продолжали «Историю Руси» до нашего времени, вы назвали бы Октябрь 1917 года? Каково ваше теперешнее отношение к этой странице нашей истории?

В.Кожинов . Нетрудно привести сегодня самые разные, даже прямо противоположные мнения о нашей революции. Один человек писал о ней как о «Великой Русской Революции, обессмертившей Россию», Революции, которая «естественно вытекала из всего русского многотрудного и святого духовного прошлого» и «наполнила смыслом и содержанием текущее столетие» (имелось в виду бытие всего мира в XX веке). А вот совершенно иное мнение: «Большевизму не уйти от ответственности перед народом за насильственный и незаконный переворот 1917 года».

Я процитировал слова Бориса Пастернака, написанные при подведении итогов жизни, в конце 1957 года, и фразу партаппаратчика, который начал свою редкостную карьеру при Сталине, руководил Агитпропом при Брежневе и стал членом Политбюро при Горбачеве; имя его в историю не войдет (почему и называть его не стоит), так как он при всем своем «размахе» все же ничтожен в сравнении, например, с Талейраном. который начал карьеру в качестве епископа и принимал присягу совершенно разным властям 14 (!) раз (в том числе Людовику XVI, Робеспьеру, Наполеону, Людовику XVIII, Луи‑Филиппу).

Истина, как говорится, где‑то посредине между этими мнениями — во всяком случае, национальная, русская истина. Сталин не без основания назвал Пастернака «небожителем»: апофеозные пастернаковские слова о революции Россия едва ли примет. В России слишком сильна страсть к самоосуждению. Французская революция — что знает каждый человек, действительно изучавший ее историю, — была отнюдь не менее жестокой и чудовищной, чем российская, но все же трудно представить себе, что наши потомки будут так же триумфально веселиться 7 ноября, как это уже много лет делают французы 14 июля. Российский «стыд» имел ведь место даже и в 1918 году, ибо царя убили в глубокой тайне, а не отсекли ему голову на глазах ликующего народа, как королю во Франции…

Тем не менее ясно все же, что Российская революция была величайшим событием трагической истории XX века, и сегодня ее «отрицают» чаще и более всего вчерашние члены КПСС, стремящиеся отмыться от своего неприглядного прошлого.

Л.Аннинский . Не поможет ли им пугачевская фраза об окаянстве? Но предоставим это их «стыду», а сами закончим диалог.

 

в) К итогам недавних выборов

 

Способный поистине ошеломить «итог» — выявившиеся в связи с выборами демографические последствия «реформ» 1990‑х годов. Вообще‑то в начале 1999 года безусловно следовало провести перепись населения, ибо предшествующие переписи состоялись в начале 1979 и 1989 годов. Однако власти недостало либо воли, либо денег, либо смелости  (последнее представляется наиболее вероятным). Тем не менее поскольку для выборов было необходимо зарегистрировать людей, чей возраст к 19 декабря 1999 года достигал 18 лет, перепись все же отчасти состоялась. Согласно данным Центризбиркома, взрослое население (то есть 18 лет и старше) РФ к этой дате насчитывало 108 млн человек.

Прошу извинения у читателей за то обилие цифр, с которым им придется далее столкнуться, но без подсчетов в данном случае никак нельзя обойтись, ибо все мои утверждения оказались бы без них голословными.

В начале 1979 года взрослых людей в РСФСР было 100,5 млн, а в начале 1989‑го — 107,1 млн, то есть в течение этого десятилетия их количество увеличивалось в среднем на 660 тыс. за год и к концу 1989‑го составляло, очевидно, не менее 107,7 млн человек; таким образом, за следующие десять лет (1990‑1999) количество взрослого населения увеличилось всего лишь на 0,3 млн человек.

Кто‑либо, возможно, предположит, что население «стабилизировалось»… как это характерно для ряда «цивилизованных» стран. Однако дело обстоит, увы, гораздо прискорбнее. Ведь за последние десять лет в состав взрослого населения (18 лет и старше) вошли те дети и подростки, которым к концу 1989 года было от 8 до 17 лет, а таковых имелось тогда 21,2 млн человек, и никак не менее или даже более 20 млн из них дожили до декабря 1999 года, ибо смертность в этих возрастах минимальна. А из этого следует, что старшие поколения граждан РФ, то есть те, кому к концу 1989 года было не менее 18 лет, за следующее десятилетие, то есть к концу 1999 года, потеряли около 20 млн человек (108 млн — 20 млн «новых» взрослых = 88 млн; 107,7‑88 = 19,7 млн)…

Чтобы со всей ясностью понять прискорбнейший смысл этой цифры, обратимся к результатам переписей 1979 и 1989 годов. Взрослое население составляло в начале 1989‑го 107,1 млн, и 20,1 млн из них были люди в возрасте от 18 до 27 лет. Следовательно, из взрослого населения 1979 года (100,5 млн человек) до 1989‑го дожили 87 млн человек (107,1‑20,1), а утрачено было за десять лет 13,5 млн (100,5‑87) человек, то есть на 6,2 млн меньше, чем в 1990‑1999 годах! В процентном отношении это выглядит так: взрослое население начала 1979 года за следующие десять лет уменьшилось на 13,4%, а взрослое население конца 1989 года в течение 1990 — 1999 годов уменьшилось на 18,3%.

Кто‑либо может подумать, что значительная часть из «исчезнувших» людей эмигрировала из страны. Но едва ли есть основания сомневаться в том, что иммигрантов, переселившихся в РФ из стран СНГ, было больше , чем эмигрантов (так, например, из Казахстана переселились в Россию около миллиона русских), и, значит, потери взрослого населения в 1990‑х годах, скорее всего, даже превышают 20 млн человек…

Чтобы окончательно понять существо дела, обратимся к судьбе взрослого населения СССР в период с 1929 по 1939 год — в десятилетие, которое нередко называют периодом «геноцида». Согласно тщательным новейшим подсчетам (см.: Народонаселение. Энциклопедический словарь. — М., 1994. С. 620‑622), в начале 1929 года взрослое (18 лет и старше) население СССР насчитывало 85,8 млн, а в начале 1939 года — 98,7 млн человек, из которых 30,1 млн составляли те, кому в начале 1929‑го было от 8 до 17 лет. Таким образом, из взрослого населения начала 1929 года «уцелели» к началу 1939‑го 68,6 млн (98,7‑30), а утрачено было 17,2 млн человек (85,8‑68,6), то есть 20% — не намного более значительная доля, чем в 1990‑1999 годах! Словом, «деколлективизация» 1990‑х обошлась почти столь же дорогой «ценой», как коллективизация и борьба с «врагами» в 1936‑1938 годах (впрочем, нынешние СМИ крайне, даже фантастически преувеличивают количество жертв этой борьбы; в годы коллективизации потери были примерно в 10 раз больше, чем в 1936‑1938 годах).

Но, рассуждая о чрезмерно дорогой «цене», нельзя не сказать и о том, что если в течение 1929‑1938 годов промышленность страны совершила небывалый рывок, а сельское хозяйство к концу этого десятилетия преодолело свой вызванный коллективизацией резкий упадок, то к концу 1990‑х мы имеем, увы, совсем иное положение в экономике… В своей «программной» статье «Россия на рубеже тысячелетий» («НГ» от 30.12.99) Владимир Путин констатировал: «За 90‑е годы объем ВВП (Валового внутреннего продукта) России сократился почти в два раза».

 

***

 

Сопоставляя итоги выборов 1993 и 1995 годов209 с итогами последних выборов в декабре 1999 г., можно более или менее достоверно выяснить изменения пристрастий избирателей.

Партии и движения, участвовавшие в выборах, достаточно обоснованно разграничивают на 1) демократические  или правые  («Выбор России», «Яблоко», «Союз правых сил» и т.п.), 2) центристские  (ДПР, «Гражданский союз», ОВР и т.п.), 3) левые  или коммунистические  (КПРФ, «Трудовая Россия» и т.п.), 4) патриотические  (ЛДПР, КРО и т.п.); необходимо также выделить и 5) партию власти , с разговора о которой мы и начнем.

Определенная доля избирателей склонна голосовать именно за наличную власть, что подчас выражается в несколько абсурдной форме. Так, во время президентских выборов 1996 года на телеэкране показали женщину, которая на вопрос о том, почему она, в отличие от своих соседей, голосовавших за Зюганова, отдала свой голос Ельцину, ответила:

— Так ведь Ельцин у нас власть! Станет властью Зюганов — буду за него.

Все знают, что в 1995 году партией власти являлась черномырдинская НДР, за которую проголосовали 10,13% избирателей, а в 1999‑м, когда Черномырдин уже не был «властью», НДР получила всего лишь 1,19%. Но немногие знают (или забыли), что ранее, в 1993 году, партией власти был «Выбор России» во главе с «первым вице‑премьером» Гайдаром; она получила 15,51% голосов. В 1995 году Гайдар возглавлял, в сущности, ту же партию с несколько измененным названием «Демократический выбор России», но поскольку ее вождь уже не являлся властью, партия получила всего лишь 3,86% голосов — на 11,65% меньше. Особенно существенно в связи с этим, что другие демократические партии, набравшие в 1993‑м 18,67%, спустя два года, в 1995‑м, потеряли немного — 1,65% — и получили совместно 17,02%.

Между прочим, если считать, что все избиратели «Выбора России» голосовали за нее не как за партию власти, а как правую, окажется, что уже к 1995 году (а не к 1999‑му — см. ниже) правые партии получили тяжкое поражение, ибо в целом за партию Гайдара и других правых голосовало в 1993‑м 34,18%, а в 1995‑м — 20,88%, и потери составляли, значит, почти 2/5 электората правых! В действительности правые понесли большие потери только в 1999 году (см. ниже).

Естественно сделать вывод, что за партию Гайдара как таковую  в 1993‑м отдали голоса только четверть ее избирателей (15,51: 3,86 = 4), а остальные три четверти голосовали за нее как за партию власти… и в 1995‑м большинство избирателей, по‑видимому, «отошло» к НДР.

Рассмотрим теперь результаты всех трех избирательных кампаний (учитывая «двойственность» гайдаровского электората):

 

1993 1995 1999

 

1. Партия власти

11,65 210

 

10, 13 (‑8,94)

 

2. Правые партии

 

22, 53 (‑1,65)

 

20,88 (‑6,43)

 

14,45

 

3. Центристские

 

18, 29 (‑6, 74)

 

11, 55 (+8,91)

 

20,46 211

4. Патриотические

 

22,92 (‑2,39)

 

20, 53 (‑13, 57)

 

6,96

 

5 Левые

 

21,09(+11,75)

 

32,84 (‑4,46)

 

28,38

 

(в том числе КПРФ)

 

12,40 (+9,90)

 

22,30 (+1,99)

 

24,29

 

«Единство — Медведь»

 

23,32

 

Очевидно, что с 1993 по 1995 год произошел сдвиг избирателей «влево»: прирост электората левых почти соответствует совместным потерям других партий — 11,75 и 12,30%; «лишние» 0,55% — это, надо думать, избиратели, проголосовавшие в 1995 году против всех (таковых было 2,77%).

Это, разумеется, не означает, что доля избирателей, утраченная той или иной партией, отошла непосредственно к левым. Так, потерянные правыми 1,52% избирателей голосовали в 1995‑м, по всей вероятности, за центристов, которые, следовательно, потеряли более 6,74%, но пополнили свой электорат за счет правых. Тем не менее приведенные цифры демонстрируют вполне определенную тенденцию  — сдвиг влево.

В 1999 году, на первый взгляд, иная картина: потери понесли и правые, и (хотя и намного меньшую долю) левые. Но последнее имеет вполне определенное объяснение. Часть членов Аграрной партии во главе с ее наиболее популярным лидером Лапшиным перешла в центристский блок ОВР, притом, как представляется, не в силу своего «поправения», а в надежде играть в составе ОВР более весомую роль, чем в блоке с КПРФ. И в самом деле в ходе предвыборной кампании АПР в рамках ОВР была более «заметной», чем в блоке с КПРФ, и, скорее всего, большинство (если не все) ее избирателей (в 1995 году их было 3,78%) голосовало за ОВР.

Левые потеряли в целом 4,46%, то есть на 0,66% больше, чем электорат АПР, но есть основания полагать, что утраченные ею избиратели — это «крайне» левые, которые, разочаровавшись в своих партиях, голосовали «против всех» (таких в 1999 году оказалось 3,30%). Словом, за исключением «интриги», предпринятой АПР, говорить о «поправении» нет оснований — тем более, что с 1995 года электорат КПРФ вырос почти на 2% (т.е. почти на 1/10), а электорат правых партий уменьшился на 6,43%: они потеряли треть  голосов.

Обратимся теперь к «Единству‑Медведю». Она воспринималась, во‑первых, как партия власти, партия главы правительства Владимира Путина и, во‑вторых, как партия заостренно патриотическая, притом, так сказать, не только на словах, но и на деле, что подтверждали ежедневные телерепортажи с Кавказа. И едва ли можно усомниться в том, что за нее голосовали бывшие избиратели прежней партии власти НДР и ряда патриотических партий (ЛДПР, КРО и т.д.). Первая потеряла 8,94%, вторые — 13,57%, что в сумме составляет 22,51%, а «Единство‑Медведь» набрала 23,32% — всего на 0,81% больше.

Нельзя утверждать, что абсолютно все бывшие избиратели указанных партий перешли к «Единству». Но тенденция  вполне очевидна. Особенно важно отметить, что 3/5 электората «Единства» — это бывшие избиратели патриотических партий.

И главный вывод из обзора изменений, которые происходили с 1993 до 1999 года, можно сформулировать так. Правые партии, которые выдвигали в качестве «образца» Запад, потеряли за эти четыре года 1/3 своего электората, и за них проголосовала всего 1/7 часть избирателей. Основная центристская партия ОВР шла на выборы под патриотическими лозунгами, притом ее избиратели еще помнили патриотические и даже антизападные жесты первого лица в ОВР Примакова в бытность его главой правительства.

Словом, нарастающая  патриотическая — в частности, отвергающая «западную» программу — настроенность преобладающего большинства избирателей достаточно ясно просматривается в итогах выборов с 1993 по 1999 год.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1

 

* В частности, в одной из глав этой книги показано, что известный ярый «русофоб» маркиз де Кюстин, по его собственному признанию, был потрясен несравненным величием русских церковных песнопений.

 

2

 

** Это относится и ко многим жанрам музыкального искусства… романсам, песням, операм и даже балетам («Бахчисарайский фонтан», «Медный всадник», «Конек‑Горбунок» и т.п.).

 

3

 

* Правда, западноевропейские государства превращали в свои колонии земли не только Азии, но и Африки, Америки и Австралии.

 

4

 

** Возможно, что сегодня, после «реформ», весьма значительная часть этих людей покинула «север».

 

5

 

*** Точнее, Северо‑Атлантическому.

 

6

 

* Стоит упомянуть, что зима в Кубанской степи, расположенной почти на 2000 км южнее Скандинавии, все же продолжительнее и суровее, чем в южных частях Норвегии и Швеции!

 

7

 

* См. подробный обзор этих исследований в моей книге «История Руси и русского Слова. Современный взгляд» (М., 1997, второе дополненное издание — М., 1999).

 

8

 

1. Неру Джавахарлал. Взгляд на всемирную историю. М., 1975. Т. 1. С. 314, 319.

 

9

 

2. Цит. по книге: Нестеров Ф. Связь времен. Опыт исторической публицистики. М., 1980. С. 107‑108.

 

10

 

* Вот, например, выразительный показатель: в 1989 году в Узбекистане, Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Туркмении, Грузии, Армении более или даже намного более значительная (в 1,6 раза!) доля семей, чем в РСФСР, имела легковые автомобили (См.: Социальное развитие СССР. Статистический сборник. М., 1990. С. 144).

 

11

 

** В высшей степени характерно, что великий русский композитор А. П. Бородин подарил половцам своего рода бессмертие в своих известных всему миру «Половецких плясках».

 

12

 

* См. об этом подробно в моей книге: Россия. Век XX. 1939‑1964. Опыт беспристрастного исследования. М, 1999, С. 35‑52.

 

13

 

** Подробно о ней см. ниже.

 

14

 

3. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 57‑60.

 

15

 

* Определение, употреблявшееся В. И. Лениным.

 

16

 

** Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1923. С. 57.

 

17

 

* См. подробное изложение существа дела в моей книге: Россия. Век XX. 1901 — 1939. Опыт беспристрастного исследования. М., 1999.

 

18

 

* 3ачинщиками всех этих бунтов была обладавшая оружием «казацкая вольница», которая до конца XVIII века, в сущности, видела в Русском государстве своего врага, но бунты приобретали широкий и мощный характер лишь при условии, что к ним присоединялась более или менее значительная часть населения России.

 

19

 

** Ключевский В. О. Сочинения. М., 1956‑1959. Т. 3. С. 49.

 

20

 

*** При цитировании тютчевский курсив часто неоправданно игнорируют.

 

21

 

* Вспомним хотя бы несколько имен творцов русской культуры, которые обрели наивысшее признание во всем мире: Достоевский, Толстой, Чехов, Шолохов, Чайковский, Мусоргский, Рахманинов, Шаляпин, Станиславский, Менделеев, Иван Павлов, Капица, Владимир Соловьев, Бердяев, Бахтин.

 

22

 

** Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и писем. М., 1991. Т. 2. С. 161, 541.

 

23

 

* Так, большинство населения требовало тогда сокращения рабочей недели до 40 часов, пенсионного возраста — до 60 лет и увеличения минимальной зарплаты до 1000 франков (см.: Молчанов Н. Генерал де Голль. М., 1980. С. 473).

 

24

 

** Вот в высшей степени показательный факт. Партия большевиков до 1917 года насчитывала максимум 8 тысяч членов, хотя она вроде бы была партией многочисленного рабочего класса. На деле ее составляла, в основном интеллигенция. И поскольку менее радикальная интеллигенция была многочисленнее, количество членов либеральной кадетской партии достигало тогда 100 тысяч членов, то есть в 12 раз больше, чем «пролетарская»…

 

25

 

* Об этом подробно говорилось в предыдущей главе моего сочинения.

 

26

 

* Стоит отметить, что после 1991 года появился целый ряд литературных сочинений и кинофильмов (иные из них доныне демонстрируются на телеэкране), в которых изображались опаснейшие коммунистические заговоры против новой власти, но все это было чистейшей фантастикой.

 

27

 

* Правил в 1481 — 1512 годах; при нем Турция захватила значительную часть Европы.

 

28

 

* Отмечу, что речь идет о 57° северной широты — географической зоне, которая, кроме России, является почти необитаемой…

 

29

 

* Ср.: «Лавка… на минуту укроет от ветра…»

 

30

 

* Приношу благодарность начальнику сектора Летно‑исследовательского института имени М. М. Громова Александру Александровичу Сахарову, который консультировал меня при подготовке нижеследующего раздела этого сочинения.

 

31

 

** Холловэй Дэвид. Сталин и бомба. Советский Союз и атомная энергия. 1939‑1956. Новосибирск, 1997. С. 200‑201.

 

32

 

*** История ареста и осуждения С. П. Королева ныне подробно выяснена. С 1934 года он работал заведующим отделом Реактивного научно‑исследовательского института. Директором этого НИИ был Иван Клейменов, который ранее работал в Берлинском торгпредстве СССР. В 1937 году его сослуживец по торгпредству Мордух Рубинчик дал показания о вредительской деятельности Клейменова, и 1 ноября 1937‑го тот был арестован, а 10 января 1938‑го приговорен к расстрелу. Следователь НКВД Соломон Луховицкий изуверскими пытками заставил Клейменова дать показания о вредительской деятельности ряда сотрудников руководимого им НИИ, и в том числе Королева. И хотя на суде Клейменов категорически отказался от этих показаний, Королев был арестован (см. об этом: «Военно‑исторический журнал», 1989, № 10. С. 82‑83 и кн.: Альбац Е в г е н и я. Мина замедленного действия (Политический портрет КГБ). М., 1992. С. 72‑73).

 

33

 

* Например, С. И. Вавилов, А. Ф. Иоффе, Н. Н. Семенов, Д. В. Скобельцын, И. Е. Тамм, В. Г. Хлопин.

 

34

 

** Напомню, что, скажем, почти все главные полководцы Отечественной войны родились не позднее 1898 года и начали свой боевой путь в 1914‑1916 годах в старой, «царской» армии (от маршала Б. М. Шапошникова, родившегося в 1882 году, до маршала Р. Я. Малиновского, родившегося в 1898‑м).

 

35

 

1. Белинский В. Г. Собр. соч. В 3 т. Т. 3. М., ГИХЛ, 1948. С. 555.

 

36

 

2. Там же. Т. 2. С. 534.

 

37

 

3. Следует отметить, что Ломоносов опирался на изданный ранее, в 1735 году, трактат Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов…».

 

38

 

4. Еще сравнительно недавно в слове «верх» (как и «первый», «зеркало» и пр.) «р» произносилось мягко; некоторые люди говорят так и поныне.

 

39

 

5. Лишь через 70 лет Ломоносов написал свое общеизвестное «Науки юношей питают…».

 

40

 

6. Значение устаревших слов: гобзують — умножают, ратаи — пахари, унца — быки, рало — соха.

 

41

 

7. Сцена исполнения Серапионом этого слова перед жителями Владимира ярко воссоздана в романе Дмитрия Балашова «Младший сын» (см.: «Север», 1975, № 10, с. 48‑50).

 

42

 

8. Значение устаревших слов и форм: на ньт — на нас, язык — народ, уны — юной, ищезе — исчезла, лядина — молодой лес.

 

43

 

9. Созвучия в этих строках — не рифмы в собственном смысле слова, а, как убедительно показал С. С. Аверинцев, гомеотелефты (см. его работу «Традиция греческой „диалектики“ и возникновение рифмы» в ежегоднике «Контекст. 1976». М., «Наука», 1977. С. 81‑99). Но это только подчеркивает своеобразие ритмической системы древнерусской поэзии.

 

44

 

10. Это, собственно, и значит создать стих, ибо «стих» по‑гречески означает строй, ряд (Епифаний, как мы видели, употреблял и греческий термин «стих»).

 

45

 

11. Тимианом объухаем — фимиамом благоухающий.

 

46

 

12. Подробная характеристика творчества Аввакума Петрова дана в главе «Художественный смысл „Жития“ Аввакума», вошедшей в мою книгу «Происхождение романа» (М., «Советский писатель», 1963. С. 220‑263).

 

47

 

13. Точен — равен; рустии — русские.

 

48

 

14. «Русская литература». 1973, № 4. С. 69.

 

49

 

15. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 2‑е. «Художественная литература», 1971. С. 59.

 

50

 

16. См. об этом в моей уже упомянутой книге «Происхождение романа».

 

51

 

17. Хлодовский Р.П. Новый человек и зарождение новой литературы в эпоху Возрождения// Литература и новый человек. М., Изд‑во АН СССР, 1963. С. 372.

 

52

 

18. Братья Монгольфье только что поднялись впервые в небо на своем наполненном подогретым воздухом шаре.

 

53

 

19. Позднее Державин отметил, что он предсказал здесь появление императора Наполеона.

 

54

 

20. «Пунтируют», «трантелево» — карточные термины.

 

55

 

21. Чиновники‑взяточники.

 

56

 

22. Мартышки — Державин называет так масонов‑мартинистов; уранги — орангутанги.

 

57

 

23. Имеется лишь одна серьезная работа о творчестве Баркова (Макогоненко Г. Враг парнасских уз. — Русская литература, 1964, № 4. С. 136 — 148); о поэзии Львова и Словцова, по сути дела, вообще ничего не написано!

 

58

 

24. См.: Поэты XVIII века. В 2 т. Т. 1. Л., «Советский писатель», 1972. С. 164‑172.

 

59

 

25. Отмечу, что имени его нет даже в литературных энциклопедиях…

 

60

 

* Тузлук — соленый родник.

 

61

 

* Как ни прискорбно, имя поэта нередко искажают. По случайным причинам (о коих трудно рассказать коротко) возникло ложное написание «Баратынский». Между тем в тщательно подготовленной поэтом последней его книге «Сумерки» он именовал себя Боратынским, а его задушевный друг поэт Николай Коншин позднее засвидетельствовал, что «Боратынский всегда употреблял о  и горячо всегда отстаивал честь этого о ». Тем не менее некоторые лишенные должной ответственности редакторы и авторы еще и сегодня позволяют себе повторять случайную графическую неточность

 

62

 

Стоит сообщить, что именно в это время Чаадаев изучает «Русскую историю» Н.Г. Устрялова — лучшего тогда исследователя эпохи Петра.

 

63

 

* В 1833 г. — в Казани, в 1836 г. — в Москве.

 

64

 

* Я ставлю это немаловажное ударение в соответствии с общими «показаниями» «Словаря языка Пушкина» (т. 1, с. 630), хотя данный случай акцентирован там, как я полагаю, неверно.

 

65

 

* Как уже отмечено, это слово до конца XIX века не несло в себе «бранного» смысла.

 

66

 

Достоевский, по‑видимому, для того и зашифровал некоторые названия, чтобы создать наиболее полное ощущение «достоверности», реальности происходящего (неловко, мол, раскрывать все до конца, поскольку речь идет о действительном событии).

 

67

 

* Ныне — дом № 19/5 по ул. Пржевальского.

 

68

 

* Раскольников думает об этом разговоре: «Все это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им… разговоры и мысли».

 

69

 

* О том, с каким напряжением создавался мир романа, свидетельствует рассказ о человеке, жившем в одном доме с Достоевским в 1865 г. Этот человек отказался ночевать вместе с писателем, утверждая, что «Достоевский замышляет кого‑то убить — все ночи ходит по комнатам и говорит об этом вслух».

 

70

 

* В дальнейшем во всех цитатах из Достоевского, кроме специально оговоренных случаев, курсив мой. — В. К.

 

71

 

* Тонкие наблюдения над художественным бытием слова в «Преступлении и наказании» содержатся, в частности, в работе А. В. Чичерина «Поэтический строй языка в романах Достоевского».

 

72

 

* Как размышляет Раскольников, «Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия с господином Лужиным», — а может быть, даже Дунечкин жребий «хуже, гаже, подлее, потому что… все‑таки на излишек комфорта расчет, а там просто‑запросто о голодной смерти дело идет!».

 

73

 

** Между прочим, Достоевский (подобные веши неоднократно с ним случались в той спешке, с которой нужда заставляла его заканчивать свои романы), по‑видимому, забыл изъять из окончательного текста замечание студента (рассказывающего о старухе), что Лизавета‑де «поминутно была беременна». Это был, как мне кажется, подступ к страшной развязке, но он так и остался в романе без последствий.

 

74

 

* Достоевский прямо говорит в романе, что Лебезятников — «один из того бесчисленного разноликого легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все…».

 

75

 

** Об этой несхожести, кстати, говорит в своей статье Писарев.

 

76

 

* Течение 1860‑х годов, одним из главных представителей которого был сам Достоевский.

 

77

 

* Это, конечно, чисто схематическое разграничение, способное лишь помочь войти в мир и структуру романа. Реально в романе развивается единый, цельный диалог, каждый участник которого соприкасается постоянно со всей его цельностью. «Все во мне, и я во всем», если воспользоваться формулой Тютчева.

 

78

 

* Стоит также обратить внимание на незаконченную повесть Лермонтова, начинающуюся словами «У граф. В… был музыкальный вечер…». Она была впервые опубликована в составленном В. А. Соллогубом сборнике «Вчера и сегодня», ч. I (1845). Вскоре после выхода сборника Достоевский близко познакомился с Соллогубом. Трудно предположить, что сборник остался ему неизвестен. Действие этой фантастической повести, напоминающей, в частности, гоголевский «Портрет», происходит в доме, стоящем в том самом Столярном переулке, где Достоевский поселил впоследствии Раскольникова. Повесть по самому своему стилю и атмосфере предвосхищает роман Достоевского — особенно в изображении облика и быта Петербурга (напр.: "Иногда раздавался шум и хохот в подземной полпивной лавочке, когда оттуда выталкивали пьяного молодца в зеленой фризовой шинели и клеенчатой фуражке…»). На это впервые указал Д. С. Мережковский.

 

79

 

* В этих газетах, выходящих в период Октябрьской революции, проповедовались подчас идеи, близкие позициям Достоевского.

 

80

 

** Это слово употреблялось в значении «застой», «отсталость».

 

81

 

* Здесь опять‑таки сложная «игра» со словом «преступление». Речь идет о более «преступных» с юридической точки зрения; в этически‑нравственном плане преступление Раскольникова ни с чем не сравнимо.

 

82

 

* Особенности времени и пространства в романе конкретно воплощаются к пронизывающей его специфической карнавальной стихии, которая подробно исследована в книге М. М. Бахтина.

 

83

 

* Вспомним: «Надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда‑нибудь можно было пойти».

 

84

 

* На самом деле 55: от 1888 до 1943‑го.

 

85

 

* Stewart D. Michail Sholochov // University of Michigan Press. 1967. P.64,74

 

86

 

** Судьба Шолохова. Специальный выпуск «Литературной России» 23 мая 1990 г. (Курсив мой. — В. К.)

 

87

 

* Цит. по газете «Русский голос» (Нью‑Йорк) от 5 сентября 1991 г. Теперь усматривают нечто «принижающее» Шолохова в самом факте его общения со Сталиным, как бы закрывая при этом глаза на сталинские разговоры с Булгаковым или Пастернаком, не говоря уже о безмерных восхвалениях Сталина в публичных выступлениях Бабеля или Эренбурга.

 

88

 

* Варфоломей Варфоломеевич впервые посетил родину своих предков вместе с семьей в 1762 году, когда завершил все свои творения; в 1769 побывал там еще раз и вернулся умирать в Россию (1771).

 

89

 

** Овсянников Ю. Б. Растрелли. М., 1982. С. 21‑22, 27‑28.

 

90

 

*** Буров X. К. Об архитектуре. М., 1960. С. 50.

 

91

 

**** Цит. по: Буров А. К. Об архитектуре. М., 1960. С. 92, 96.

 

92

 

* Любопытен рассказ Н. И. Бухарина в его «Автобиографии» о том, что в юности ему хотелось быть Антихристом; а поскольку «мать Антихриста должна быть блудницей, то я допрашивал свою мать… не блудница ли она» («Энциклопедический словарь Гранат». Т. 41. Ч. 1. С. 51).

 

93

 

** Как и большинство этюдов‑портретов, он хранится в Музее‑квартире П. Д. Корина, находящемся в Москве на Малой Пироговской улице, дом 16.

 

94

 

*** Ее достойно назвать земным небом.

 

95

 

**** Просветитель, или обличение ереси жидовствующих. Творение преподобного отца нашего Иосифа, игумена Волоцкого. Казань, 1903. С. 43.

 

96

 

* М. А. Шишкин принадлежал к широко известной цыганской семье, на представительнице которой, замечательной певице Марии Михайловне Шишкиной (1829‑1919), женился С. Н. Толстой, старший брат Льва Толcтого, не раз восторженно говорившего о пении своей невестки.

 

97

 

* Стоит заметить, что Герцен сблизился с этими людьми именно в том самом 1842 году, когда происходит действие «Дворянского гнезда». К этому году, замечает Герцен, для его круга «относятся начала всего сделанного потом».

 

98

 

* Серен Кьеркегор (1813‑1855) — датский богослов и мыслитель, обретший широкое признание на Западе лишь к середине XX столетия. Бахтин знал его работы с юных лет. Дихотомия — последовательное, противопоставляющее разделение надвое.

 

99

 

** Об этом см. публикацию: «Из писем М. М. Бахтина» // Москва, 1992, № 11‑12.

 

100

 

* Еще в 1965 году я опубликовал в популярном тогда «международном» парижском издании «Recherches internationales» (№ 50) статью «Эстетическая ценность романа», где сообщал, что только что вышедшая в Москве книга Бахтина о Рабле «означает настоящий переворот в изучении Рабле». Статья моя открывала номер журнала, а поскольку сразу вслед за ней была опубликована дискуссия о романе, в которой участвовали такие «именитоcти», как Моравиа и Пазолини, Бахтин сразу был «замечен».

 

101

 

** Философы XX века.

 

102

 

* Сочинения его были трижды изданы при жизни Достоевского — в 1849, 1864 и 1869 годах.

 

103

 

** Преподобного отца нашего Нила Сорского предание учеником своим о жительстве скитском. М., 1849. С. 46‑49. Нил Сорский использовал в этом своем сочинении вольно переведенные им на русский язык высказывания выдающихся византийских богословов, но, во‑первых, смысл целого принадлежит именно и только ему, а во‑вторых, как доказывал, между прочим, именно Бахтин, даже и цитата в ином контексте представляет собой уже принципиально иное высказывание.

 

104

 

* Бахтин не раз говорил, что только Германия имеет действительно cложившуюся философию в точном смысле этого слова.

 

105

 

* Двустишие самого, пожалуй, религиозного из русских поэтов — Жуковского.

 

106

 

** См. об этом: Федотов Георгий. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 201.

 

107

 

*** См. новейшее исследование о них А. М. Панченко в книге: Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко И. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984. С. 72‑153.

 

108

 

* Кстати сказать, приверженцы католицизма могут, в ответ на обвинение в чрезмерном «обожествлении» плоти, напомнить евангельские слова: «Дух дышит, где хочет».

 

109

 

* В «посвящении» 1981 года сказано: «devoted Russian scolars, who gave so generously of themselves to Mikhail Mikhailovitch», а затем в тексте книги на зываются — «…Vadim Kozhinov and Sergej Bocarov. Their devotion to Bakhtin is matched by their generosity» и т. д. И далее о том, что труды Бахтина были изданы «due to extraodirnary efforts of Kozhinov…» Но теперь, в 1993 году, М. Холквист, несомненно, не стал бы публиковать и это…

 

110

 

* Тарднер Клинтон. Между Востоком и Западом. М., 1993. С. 87‑88. Следует отметить, что, конечно, только чрезмерно тенденциозный сочинитель газетных передовиц мог углядеть в корыстных интригах старого партаппаратчика Шеварднадзе некое «просвещенное мышление».

 

111

 

** См: «Литературная учеба», 1992, № 5.

 

112

 

* Тахо‑Годи. А. А. Лосев. М., 1997. — 459 с. (Жизнь замечательных людей).

 

113

 

** Бескорыстие в данном случае очевидно, ибо многие из тех, о ком говорится в книге, также уже ушли из жизни.

 

114

 

* Одна из них в 1930 году как раз и легла в основу «обвинений» в «преступных» деяниях и воззрениях — в том числе в «черносотенстве» — и привела его в лагерь…

 

115

 

* Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 3; Большая советская энциклопедия. М., Т. 10. С. 311. Не исключено, что в литературное произведение это слово первым ввел Боборыкин. Но в устной речи оно, по всей вероятности, зазвучало раньше (оно, кстати, зафиксировано уже «Толковым cловарем живого великорусского языка», созданным В. И. Далем).

 

116

 

** Волконский С. Г. Записки. СПб., 1902. С. 135‑136.

 

117

 

*** См. об этом в моей книге: История Руси и русского Слова. Современный взгляд. М., 1997. С. 449‑491.

 

118

 

* См.: Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции, 4‑е изд. М., 1909. С. 162‑163.

 

119

 

** Вехи. С. 164.

 

120

 

*** Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5‑е изд. Т. 17. С. 208.

 

121

 

* Капустин М. «Задворки мировой цивилизации» и поиск нового курса // Независимая газета, 6.12.1997. С. 5.

 

122

 

** См.: Кива А. Затея в духе старых добрых времен; Журавлев Н. Почему я не интеллигент РФ // НГ‑сценарии, декабрь 1997. С. 4‑5.

 

123

 

*** Вехи. С. 163.

 

124

 

**** См. об этом: Литературное наследство. Т. 56. Белинский В. Г. — М., 1950. С. 513‑605.

 

125

 

* Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 598‑599; в последней фразе — ссылка на «Дневник писателя» Достоевского.

 

126

 

** Там же. С. 502‑503.

 

127

 

*** Там же. С. 556‑557.

 

128

 

* По‑видимому, не от греческого, а от английского слова, означающего «образец».

 

129

 

** Бердяев Н. Судьба России. Опыты по психологии войны и нацио нальности. М., 1918. С. 6‑7, 12‑14.

 

130

 

*** Козлов Ю. Пирамидальное сознание. Россия, которую мы потерять не можем // Альманах «Дневник писателя. Июнь — июль 1996. М., 1996. С. 86‑94.

 

131

 

**** Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.. 1991. (Репринт 1923 г.). С. 22, 330‑332.

 

132

 

* Там же. С. 56‑57.

 

133

 

** Там же. С. 430,449.

 

134

 

*** Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М., 1991. С. 253, 285.

 

135

 

**** Там же. С. 7.

 

136

 

***** В сборнике «Пушкин и современная культура». М., 1996. С. 138‑161; или в моей книге «Судьба России: вчера, сегодня, завтра». М., 1997.

 

137

 

****** Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. С. 164‑165.

 

138

 

* Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. М., 1949. Т. 2. С. 231‑232.

 

139

 

** Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 12‑28.

 

140

 

*** Ключевский В. О. Сочинения. М., 1958. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. С. 180, 181.

 

141

 

**** Палеолог М. Цит. соч. С. 145‑146.

 

142

 

***** Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 191, а также Альшиц Д. Н. Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного. Л., 1988. С. 147.

 

143

 

****** Осиновский И. Н. Томас Мор. М., 1974. С. 62.

 

144

 

******* Новая история (первый период). М., 1972. С. 424.

 

145

 

* Янин В.Л. Социально‑политическая структура Новгорода в свете археологических исследований // В кн.: Новгородский исторический сборник 1 (2). Л.. 1982. С. 93‑94.

 

146

 

** Чаадаев П. Я. Цит. соч. Т. 2. С. 163‑164.

 

147

 

*** Там же. С. 192.

 

148

 

* Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1790. С. 362‑363 (Репринт 1935 г.).

 

149

 

** Там же. С. 128,260.

 

150

 

*** Чаадаев П.Я. Цит. соч. Т. 2. С. 96.

 

151

 

**** Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 282.

 

152

 

***** Цит. по кн.: Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (октябрь 1917‑1920 гг.). М., 1982. С. 110

 

153

 

****** Там же. С. 177.

 

154

 

* Чаадаев П. Я. Цит. соч. Т. 1. С. 494.

 

155

 

1. Меир Голда. Моя жизнь. Иерусалим, 1989. Кн. 1. С. 220‑221.

 

156

 

2. Shonfeld M. The Holocaust Victims Accuse. Documents And Testimony on Jewish War Criminals. N.Y., 1977. Р. 25.

 

157

 

3. Вейцман предсказал гибель 4 миллионов евреев, а между тем господствует мнение о гибели 6 миллионов. Но в ряде подсчетов 2 миллиона погибших засчитывались дважды — и как граждане Польши, прибалтийских государств и Румынии (Бессарабии), и как граждане СССР, который к 1941 году возвратил в свой состав издавна принадлежавшие России западные территории (см. об этом в моей книге: Россия. Век XX. Опыт беспристрастного исследования. 1939‑1964. С. 137‑141).

 

158

 

4. Жаботинский Владимир (Зеев). Избранное. Иерусалим — Санкт‑Петербург, 1992. С. 19‑20.

 

159

 

5. Цит. по книге: Бродский Р. М., Шульмейстер Ю. А. Сионизм — орудие реакции. Львов, 1976. С. 80.

 

160

 

6. Цит. изд. С. 118‑119.

 

161

 

7. Цит. по книге: Рувинский Л. А. Сионизм на службе реакции. Одесса, 1984. С. 83‑84.

 

162

 

8. Сойфер Д. И. Крах сионистских теорий. Днепропетровск, 1980. С. 43.

 

163

 

9. См., например: Солодарь Цезарь. Темная завеса. М., 1982. С. 165‑167, а также многие другие книги.

 

164

 

10. Цит. по книге: Ладейкин В. П. Источник опасного кризиса. Роль сионизма в разжигании конфликта на Ближнем Востоке. М., 1978. С. 58.

 

165

 

* Это значительное преувеличение.

 

166

 

1. Владимир (Зеев) Жаботинский. Избранное. Иерусалим. СПб., 1992. С. 74‑75.

 

167

 

2. Золотоносов М. «Мастер и Маргарита» как путеводитель по субкультуре русского антисемитизма (СРА) — СПб., 1995. С. 10.

 

168

 

3. См.: Гладков Александр. Театр. Воспоминания и размышления. М., 1980. С. 431; он же: Поздние вечера. Воспоминания, статьи, заметки. М., 1986. С. 151.

 

169

 

4. См. подробное документированное описание всего этого в комментарии Н. А. Панькова в ДКХ. 1997, № 1. С. 166‑186.

 

170

 

5. См. воспоминания титульного редактора книги, С.Л. Лейбович. «Д. К. X.». 1997, № 1.С. 145.

 

171

 

6. См. об этом: «Д. К. X.». 1992, № 1. С. 118‑119 и 1997, № 1. С. 171; «Д. К. X.». 1998, № 1. С. 141.

 

172

 

* Стоит отметить, что имелся еще один литчиновник, возражавший против издания трудов М. М. Бахтина, — директор издательства «Советский писатель» Н. В. Лесючевский. Но тут, насколько известно, была «веская» причина: во время ареста Михаила Михайловича, в конце 1920‑х годов, Лесючевский сотрудничал с Ленинградским ГПУ.

 

173

 

* Впоследствии она вошла в качестве раздела во второй том моего сочинения «Судьба России: вчера, сегодня, завтра» (М., Воениздат, 1997. С. 62‑69).

 

174

 

* Эти факты — как и ряд других — рубцовской биографии выяснены недавно неутомимым вологодским исследователем Вячеславом Белковым.

 

175

 

* Кировский (бывший Путиловский) завод в Ленинграде.

 

176

 

** До денежной реформы 1961 года.

 

177

 

* Эту «формулу» предложил или, вернее, подарил в беседе с несколькими молодыми поэтами Михаил Светлов. Почти все эти поэты написали стихи со строкой «Добро должно быть с кулаками» (см., например, стихи Евг. Евтушенко в «Дне поэзии» 1962 года), но стихотворение Станислава Куняева было наиболее ярким.

 

178

 

* Кстати сказать, несколько ранее именно на страницах «Октября» вошел в литературу Василий Шукшин.

 

179

 

* Воспоминания о Рубцове. Архангельск, 1983. С. 201.

 

180

 

** Там же. С. 257‑258.

 

181

 

* Блок Александр. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М., Гослитиздат, 1962. С. 163.

 

182

 

** См.: Новый мир, 1961, № 2. С. 101.

 

183

 

*** День поэзии. 1972. М., Советский писатель, 1973. С. 181 — 182.

 

184

 

* См.: Прометей, вып. 9. М., Молодая гвардия, 1972. С. 147.

 

185

 

** Подробно о творчестве поэта см. в моей книге «Николай Рубцов», изданной вскоре после его гибели, в 1975 году.

 

186

 

* О поистине беспощадной национальной «самокритике», присущей русскому сознанию, я подробно говорил в статье, опубликованной в 1981 году в журнале «Наш современник» (№ 11) и вошедшей затем в первый том моего сочинения «Судьба России: вчера, сегодня, завтра». (М., 1990 г.)

 

187

 

** Древнегреческий историк, живший почти 2500 лет назад.

 

188

 

* Здесь и далее цитирую по изданию: Кюстин Астольф де. Россия в 1839 году. В 2т. М., 1996.

 

189

 

* Как ни странно, Кюстик вдруг «забыл» о своем полном неприятии этого православного обряда…

 

190

 

** «Помилуй!» (лат.) — католическое песнопение на слова 50‑го псалма.

 

191

 

* То есть основной язык допетровской словесности.

 

192

 

** Поэт имел в виду, надо думать, «относительное», касающееся определенной стороны дела, а не абсолютное превосходство.

 

193

 

*** Речь идет о теснейшей связи Руси с Византией.

 

194

 

**** То есть «славяно‑русского».

 

195

 

***** Творогов О. В. Палея Толковая. Словарь книжников и книжности древней Руси. Л., 1987. Вып. 1 XI — первая половина XIV в.). С. 286.

 

196

 

****** Щеглов А. П. Религиозно‑философское значение Толковой Палеи. Журнал Историко‑богословского общества. М., 1991, № 2. С. 7.

 

197

 

* Оно представляет собой литографическое воспроизведение переписанных несколькими студентами‑учениками Н. С. Тихонравова частей «Палеи» (разумеется, разными почерками), изданное мизерным тиражом.

 

198

 

** Истрин В. М. Толковая Палея и Хроника Георгия Амартола. Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. 1923. Т. 29. С. 369‑379; Михайлов А.В. К. вопросу о происхождении и литературных источниках Толковой Палеи. Известия АН СССР по русскому языку и словесности. 1928. Т. 1. Кн. 1. С. ХV‑ХХIII.

 

199

 

*** Тихомиров М.Н. Русская культура XI — XVIII вв. М., 1968. С. 141.

 

200

 

* В целом ее объем близок к объему данной моей книги…

 

201

 

** Кто‑либо может недоумевать по такому поводу: выше утверждалось, что древние творения русской литературы являют собой поэзию, а не прозу, но «Палея» публикуется здесь без «разбивки» на стихи. Однако перед нами перевод на современный язык, а не подлинник.

 

202

 

*** Подзаголовок дан при публикации. Перевод сделан по изданию: Палея Толковая по списку, сделанному в Коломне в 1406 г. (Труд учеников Н. С. Тихонравова, М., 1892‑1896. Стб. 1‑77). Пропуски и сокращения оговариваются в тексте.

 

203

 

* Опущен отрывок, касающийся вычисления солнечного и лунного кругов (стб. 29‑31). (Примеч. перев.)

 

204

 

* Несколько ниже приводится таблица вычисления лунного круга, которая опущена в настоящей публикации. (Примеч. перев.)

 

205

 

* Далее (стб. 44‑63) опущено обоснование причины, по которой Луна сотворена полной, и таблица вычисления лунного круга. (Примеч. перев.)

 

206

 

* Название главы дано при публикации.

 

207

 

* Это послание было опубликовано весной 1993 года в издававшейся тогда В. В. Вострухиным непосредственно в доме № 6 на Старой площади газете «Экономика сегодня и завтра» (№ I за 1993 г.) и оказалось на рабочем столе адресата, но не вызвало какой‑либо реакции.

 

208

 

* Давший такое название редактор московского издания Б. Пинскер лишний раз продемонстрировал, что он чистейший «идеолог», вполне подобный тем, которые порождены сталинским и брежневским временами.

 

209

 

* Сведения о них содержатся в официальном издании «Выборы В Шеcтую Государственную Думу: итоги, выводы» (М., 1996). Составители решили приплюсовать к двум нынешним думам четыре дореволюционных.

 

210

 

* Указывается та часть избирателей партии Гайдара, которая «изменила» ей после того, как она перестала быть партией власти.

 

211

 

** Включая «остаток» голосов за бывшую партию власти — правоцентристскую НДР (1,19%)