ПЕРСОНАЛИИ
Б.С. Эбзеев,
выпускник института 1972 г., доктор юридических наук,
профессор, заслуженный деятель науки,
заслуженный юрист Российской Федерации
ДВЕ ЖИЗНИ — ДВЕ СУДЬБЫ (ВЗГЛЯД СТУДЕНТА)
Пусть это звучит банально, но к прошлому надо относиться с уважением, хотя бы потому,
что настоящее вырастает из прошлого. И делая из него выводы, следует помнить, что нель-
зя его оценивать с позиций сегодняшнего дня. В памяти осталось, как в октябре 2001 г. в
театре им. Н.Г. Чернышевского праздновалось 70-летие Саратовской государственной ака-
демии права: высокий государственный чиновник вручил ректору нашей alma mater весы,
надо полагать, как символ правосудия, а затем они прямо на сцене распилили дышло, что,
по-видимому, означало наступление эры правовой государственности и законности.
Веселья или хотя бы здорового оживления в зале данное действо, однако, не вызвало.
Было стыдно за этот неостроумный фарс и бесконечно обидно за многие поколения препо-
давателей и выпускников Академии, которые никогда не поступались совестью и не изменяли
требованиям закона и которые навсегда вписаны в ее историю. И именно поэтому в октябре
2006 г., отмечая 75-летие родного вуза, коллектив добрым словом помянул всех ушедших в
мир иной коллег, в числе которых — Иван Павлович Демидов и Виталий Васильевич Борисов,
в разные годы возглавлявшие Академию и внесшие в ее развитие выдающийся вклад.
Это были руководители, умело направлявшие энергию коллектива не на разрушение, а
на созидание. Их труды, пусть в иных формационных условиях, с присущими этим условиям
требованиями к науке и подготовке кадров, способствовали тому, что Саратовская государ-
ственная академия права стала и продолжает оставаться одним из самых известных центров
развития отечественной юридической мысли, а ее диплом является сертификатом высоко-
го профессионализма. И при этом они оставались добрыми людьми, щедро делившимися
теплом и далекими от барской напыщенности и безразличия.
Старый партийный работник Иван Павлович Демидов, поистине мудрый и удивительно
деликатный человек, и настоящий русский интеллигент Виталий Васильевич Борисов — они
не играли, не исполняли роли. Люди разных поколений, различного жизненного и профес-
сионального опыта, служившие идеалам, а не интересам, и работу свою рассматривавшие
не как условие материального благополучия или основу высокого социального статуса, а
именно как служение. Служение Отечеству и Академии права! И именно это служение де-
лало столь разных, но по-настоящему умных и глубоких людей, оказавших на нас, студентов
60–70-х гг., огромное влияние, удивительно похожими друг на друга.
Не правы те, кто полагают, что отечественная юриспруденция на советском этапе ее
развития представляла собой болото схоластики, догматизма и тупого превознесения го-
сподствовавших тогда идеологем. Мне во всяком случае повезло, ибо я учился у талантливых
ученых и превосходных лекторов, людей высокой культуры и подлинной интеллигентности:
И.Е. Фарбер и Р.А. Лапова, В.М. Манохин и Н.А. Акинча, В.А. Тархов и Ц.М. Каз, К.С. Юдельсон
и Ю.Х. Калмыков, В.А. Познанский и В.И. Новоселов, В.В. Козлов и Б.В. Виленский, М.А. Викут
и К.Ф. Тихонов, В.Н. Демьяненко и М.И. Байтин, Н.И. Матузов и О.И. Литовченко, И.С. Ной
и Н.П. Иванищева, Н.М. Конин и Н.А. Баринов, Н.И. Химичева и многие др. Одних уже нет,
другие и сегодня продолжают работать в родной Академии, определяя ту особую ауру тонкой
интеллигентности и напряженного научного поиска, которые всегда были присущи нашему
коллективу. Разве случайно то, что в науке конституционного права по сегодняшний день
доброй славой пользуется школа И.Е. Фарбера?! Сегодня эта школа по праву является школой
И.Е. Фарбера — В.Т. Кабышева. А школы В.М. Манохина, К.С. Юдельсона, Н.И. Химичевой,
В.А. Познанского, В.А. Тархова!
Мы старались походить на них, жадно впитывали знания и присущую нашим учителям
замечательную энергию жизни, учились подлинной гражданственности, разительно от-
личающейся от той (что так нередко сегодня), когда напыщенным словом прикрывается
полнейшее безразличие к прошлому, настоящему и будущему своего народа, своей страны.
Для меня, парнишки, родившегося в семье ссыльнопоселенцев в глухом селении в Киргизии,
которое даже не имело названия, а в сводках НКВД, а затем и МТБ значилось хутором № 20,
учившегося в средней школе № 3 г. Карачаевска, два года работавшего на стройке, ибо без
трудового стажа путь в Саратовский юридический институт, в который я поступил в 1968 г.,
был заказан, это был совершенно новый мир, наполненный познанием.
Иван Павлович не был трибуном в общепринятом смысле этого слова. Невысокий, слег-
ка полноватый, но удивительно ладно скроенный, всегда в белоснежной рубашке и очках
в тоненькой золотой оправе. Обычно говорил негромко, почти без жестов, а лекции его
больше напоминали непринужденные беседы. В отличие от многих своих коллег по кафе-
дре истории КПСС он говорил не об очередной победе партии, а о людях, трудом и талантом
которых жило и развивалось наше Отечество, ибо, будучи в течение многих лет крупным
партийным руководителем, не закостенел в догматизме и начетничестве и лучше многих
осознавал масштабность стоящих перед обществом задач и неспособность бюрократии
адекватно реагировать на вызовы времени. И обладал замечательным даром с пониманием
относиться к юности, был снисходителен к ее порывам и нередким ошибкам.
Сентябрь или начало октября 1969 г. Я несколько дней не ходил на лекции — по тем
временам — тяжкий грех. Ездил повидаться с братом, кадровым офицером Советской Армии,
служившим неподалеку в г. Камышине. Наш декан доцент Анатолий Павлович Иванов (мир его праху), совершенно рассвирепевший от моего объяснения (в самом деле, «соскучился
по брату, ездил повидаться»), подготовил проект приказа о моем отчислении. Однако Иван
Павлович, к которому поступил проект приказа, затребовал меня на личную беседу. Там
же — Виталий Васильевич и Анатолий Павлович.
Был долгий разговор и последовало искреннее раскаяние. Иван Павлович, обращаясь
к своим коллегам, спросил: «А учится-то Эбзеев как?» Учился я с интересом и с этой точки
зрения мог не опасаться. А Виталий Васильевич, ведший на первом курсе в нашей группе
семинарские занятия, к тому же добавил: «Да и в группе его любят».
«Что ж, — заключил Иван Павлович, — коли так, отчислять его не будем, но лишим на
полгода стипендии». Поняв, что гроза миновала, я мог позволить себе известную долю на-
хальства: «Иван Павлович, а костлявая рука голода!?»
«Ну, хотя бы на пару месяцев?» Я вновь не удержался: «Что вы, Иван Павлович, как
можно!»
Надо было видеть, как от души хохотали эти три человека, умные, проницательные, уму-
дренные жизнью, которые, как я теперь понимаю, вовсе не планировали меня отчислять, но
преподали хороший урок ответственности и требовательного отношения к себе.
Наказания не было, а я был отпущен восвояси, но стало совестно за себя и, дабы загла-
дить свой грех, я попросился в формировавшуюся тогда группу студентов, которые днем
трудились на возведении нового корпуса института по ул. Чернышевского, 104, а вечерами
посещали специально для них организованные занятия.
Это случилось едва ли не 40 лет назад, но живо в моей памяти по сию пору. И не в том
главное, что эти люди проявили понимание по отношению ко мне лично. Нет. Каждый из
нас, студентов, был для наших учителей личностью, и судьба каждого была для них небез-
различна. Замечательно емко выразил эту мысль Иван Павлович, выступая однажды перед
профессорско-преподавательским составом института: «Мы, преподаватели, для студентов,
а не они для нас», глубину которой я осознал позднее, уже сам став преподавателем. Для
него это был не лозунг, а кредо, которым он руководствовался сам и требовал от других. И
умел добиваться, никогда не повышая голоса и не пользуясь административными рычагами,
а только личным авторитетом и собственным примером.
Наверное, сухая анкета, хранящаяся в отделе кадров, способна точнее передать био-
графические данные, даты, сведения о перемещениях по службе, наградах. Но она не в со-
стоянии передать чувство уважения и благодарности людям, встречи с которыми воистину
были подарком судьбы. 1972 год. Мы только что получили дипломы. Несколько выпускников,
включая меня, распределены в аспирантуру. Я иду по кафедре конституционного права.
Однако на кафедре сложилась напряженная ситуация с преподаванием курса конституци-
онного права буржуазных стран и стран, освободившихся от колониальной зависимости, и
мне предложено читать этот курс. Всякая возможность отказаться исключена.
Но счастливый случай привел меня в декабре 1972 г. к Саратовскому главпочтамту. И он
же натолкнул на меня Ивана Павловича, находившегося в творческом отпуске и возвращав-
шегося вечером домой из научной библиотеки государственного университета.
Бежать было поздно, ибо Иван Павлович, хорошо знавший меня (как же, Ленинский сти-
пендиат, секретарь комсомольской организации, делегат I Всесоюзного слета студентов и т.д.),
как, впрочем, и множество других студентов, уже окликнул меня: «Боря, ты что здесь делаешь?
Аспирант должен в это время работать в библиотеке». На мое невнятное бормотание он заклю-
чил: «Пойдем, проводишь меня». И мы, не спеша, дошли до Набережной космонавтов, где он
жил. Говорили о науке и образовании, политике и жизни, призвании вузовского преподавателя
и семье. Напоследок Иван Павлович сказал мне: «Зайди утром к Виталию Васильевичу».
Само собой, ни свет ни заря я был на кафедре, а в 9 часов утра меня уже затребовали в
отдел аспирантуры. Барьеры были сняты.
Ошибаются те, кто полагают, что человек может избежать влияния времени, в пределах
которого ему отпущено жить. Время было иное и иными были социальные и политические
ориентиры, которыми руководствовались как общество в целом, так и составляющие его
люди. В связи с этим упаси меня, Бог, хаять время, в которое мы живем, и ностальгировать
по прошлому.
Несомненно, однако, что в описываемый период не было того прагматизма, который воз-
обладал сегодня едва ли не во всех сферах социальной деятельности и подчинил себе даже
межличностные отношения. Ценность человека определялась не толщиной его кошелька,
а умом, талантом, трудом. Преподаватели среднего и старшего поколений хорошо помнят,
сколько сил и энергии вложил Иван Павлович в строительство нового корпуса института.
Будучи, казалось бы, далеким от юриспруденции, он превосходно понимал возрастающее
значение права в жизни общества и во многом вопреки доминировавшим представлени-
ям, возражать против которых вслух было бы равнозначно политическому самоубийству,
расширял прием студентов, активно способствовал развитию науки, создавал должную
материально-техническую базу института. Во многом именно благодаря ему институт пре-
вратился в первоклассное учебное заведение, причастностью к которому мы, выпускники
разных лет, гордимся.
Мне кажется, что теперь, по истечении многих лет, я лучше понимаю источник того тре-
петного отношения к закону, которое Иван Павлович воспитывал в нас. Его молодость при-
шлась на, как часто говорят, годы «большого террора». Судьба уберегла Ивана Павловича от
участия в репрессиях, а врожденная порядочность и собственный жизненный опыт привели
к убеждению, что самой надежной гарантией от повторения прошлого является прочная
законность, исключающая как попрание закона властью, так и возможность договориться с
законом или теми, кто призван ему служить. Можем быть, именно поэтому он так болезненно
переживал то нигилистическое отношение к закону, которое было столь характерно для
общественного сознания 90-х гг., ибо видел в этом источник многих будущих социальных
и политических потрясений. Он не был ретроградом и, повторюсь, в силу политического и
жизненного опыта много лучше многих из нас видел неспособность руководства страны
адекватно реагировать на вызовы времени, косность экономических решений и заскоруз-
лость политической системы.
Но столь же ясно Иван Павлович сознавал опасность охлократии, ведомой людьми, кото-
рые напыщенным словом прикрывали полнейшее безразличие к будущему страны. Об этом
мы говорили с ним в нашу последнюю встречу осенью 1996 г., когда, случайно увидев этого
светлого человека, гулявшего по ул. Волжской, я напросился к нему в попутчики. И вновь
почувствовал себя юным студентом и впитывал слова Ивана Павловича и ту ауру мудрости
и доброго пристрастия, которые исходили от него и которые не всегда можно передать даже
самым возвышенным слогом. И радовался его энергии жизни и тому чувству сопричастности,
которое проявлял этот уже далеко не молодой человек к происходящему в стране.
В 1973 г. Иван Павлович был назначен ректором созданной тогда Саратовской межо-
бластной высшей партийной школы. Но когда бы я ни встречался с ним, будучи преподава-
телем юридического института или работая в Конституционном Суде, я считал своим долгом
рассказать ему о своей жизни и работе, ничего не скрывая и ничего не приукрашивая, ибо
хорошо понимал, что с его стороны это не праздное любопытство, а искренний интерес
доброго наставника. Удивительное поколение, видевшее много горя и лишений, разгромив-
шее фашизм и восстановившее страну, многократно испытывавшееся на прочность, но не
зачерствевшее, а сохранившее живую душу, в которой было место для нас!
Ивана Павловича на должности ректора сменил Виталий Васильевич Борисов, воз-
главлявший юридический институт по 1996 г. (с 1994 г. — Саратовскую государственную
академию права). В нем прекрасно сочетались талант ученого, навыки организатора и дар
оратора. Настоящий русский интеллигент, чуждый всякой позе, он был прост и доступен
и преподавателям, и студентам. Легко обманывался, ибо сам был предельно честен и не
мог допустить, что кто-то из его окружения способен на ложь. Иногда ошибался в оценке
людей, но умел признавать свои ошибки. И всегда видел в студенте, сотруднике института,
преподавателе личность и с уважением к нему относился. 1995 год. Блистательная защита
докторской диссертации Владимиром Николаевичем Синюковым. Мой однокашник, вы-
дающийся ученый и яркий оратор Владимир Михайлович Баранов и я выступаем в качестве
неофициальных оппонентов. Как обычно, пикируемся. Владимир Михайлович уже много
лет, уехав из Саратова не по своей воле (Володя, прости за подробности), работает в Ни-
жегородской академии МВД России, я — в Конституционном Суде, а Виталий Васильевич
шепчет мне: «Как я ошибался. Я виноват перед Володей».
Чего греха таить, были в институте и другие люди. В руководстве деканатов на каком-то
этапе возобладали люди, которые смотрели на студента как на потенциального нарушителя
и едва ли не личного врага. Был такой случай. Я — 27-летний доцент, куратор одной из
академических групп. Нескольких студентов, которых я хорошо знал, обвинили во всех
смертных грехах. В самом деле, они со своими сокурсницами отмечали какой-то праздник.
Мобильных телефонов тогда не было, девушки же явились домой только утром. Разгневан-
ные мамаши — тут же в партком.
На молодых людей было устроено настоящее гонение, умело организованное некото-
рыми ревнителями нравственности. Я же не мог примириться с несправедливостью и не
выбирал слов для оценки устроенного ими шабаша. Дело дошло до парткома института.
Профессор И.Е. Фарбер, заведовавший кафедрой государственного права, на которой я
работал, увещевал меня: «Борис Сафарович, в парткоме, к сожалению, есть разные люди.
Будьте осмотрительны в словах и сохраняйте выдержку». Так официально Исаак Ефимович
обращался ко мне, когда хотел подчеркнуть особую значимость своих слов.
Какое там. Члены парткома были вполне подготовлены, а атмосфера умело накалена.
Сигналом к всеобщему «ату» должен был послужить обращенный ко мне иезуитский вопрос:
«Считаете ли вы возможным, чтобы человек, оправдывающий моральную распущенность и
потакающий безнравственности, продолжал работать в политическом вузе, каковым явля-
ется юридический институт?»
Единственное, что я мог ответить, что вопрос о моей работе в институте решался не парт-
комом, а ректором. И ушел, хлопнув дверью. Дождавшись окончания заседания парткома, тут
же с готовым заявлением об увольнении отправился к Виталию Васильевичу. Пожалуй, это
был единственный случай, когда я был разочарован в коллективе института. Мне казалось,
что атмосфера затхлости и лицемерия удушает меня. Я не хотел работать в этих стенах.
Был поздний вечер. Секретарша давно ушла. Поэтому Виталий Васильевич сам готовил
чай. И мы долго говорили. Я о подлости и лицемерии, он — о жизни и высоком призвании
преподавателя высшей школы. Заявление мое он так и не принял: «Борис, иди работай».
И в самом этом обращении были доверие и понимание, которых так мне тогда не хватало.
А затем была долгая беседа с Исааком Ефимовичем, который дожидался меня на кафедре,
ночная прогулка с моим дорогим учителем по Саратову и многие откровения, которые по
сей день живы в моей благодарной памяти.
Часто думаю, что преподаватель высшей школы — счастливый человек. Даже уйдя в мир
иной, он продолжает жить в своих книгах и статьях, учениках. Нам, студентам первого, а затем и
выпускного курсов, лекции по общей теории права и государства читали выдающиеся лекторы
Михаил Иосифович Байтин и Николай Игнатьевич Матузов. Пусть простят меня мои дорогие
учителя Михаил Иосифович и Николай Игнатьевич, но я считал себя счастливчиком, ибо был
студентом Виталия Васильевича. Мягкий в общении, всегда доброжелательный, далекий от
снобизма и менторства, он был одновременно требователен и снисходителен, иногда строг в
оценках и добр в решениях и обладал удивительным магнетизмом, так привлекавшим к нему
студенчество. Никогда не изрекая готовых истин, он учил нас умению отыскивать их. Мы
действительно были для него не сосудом, который надо было наполнить, а факелом, который
надлежало зажечь. И ему это удавалось. За годы студенчества и 35 лет своей преподавательской
деятельности я не слышал такой овации, которую студенты устроили Виталию Васильевичу,
когда он завершил курс лекций по общей теории права и государства.
«Люди живут среди людей, люди живут людьми», — услышал я как-то от профессора Р.У.
Айбазова, выпускника нашей Академии, ныне заместителя Председателя одного из ключевых
комитетов Совета Федерации. Уходят в прошлое, казалось бы, всецело занимавшие человека
проблемы, а в памяти остается то, что когда-то казалось мелким и будничным, но что греет
душу и помогает жить. Итак, 70-е гг. В стране объявлена война курению. Разумеется, ректор
издает приказ о запрете курения. Кстати, Виталий Васильевич никогда не курил. Не курили
и проректоры, за исключением профессора Н.М. Конина, свирепого курильщика, призна-
вавшего тогда только папиросы «Беломор-канал». Не курили и деканы факультетов.
Признаюсь, мы, молодые в то время преподаватели — Ю.И. Бытко, Б.Г. Радченков и
многие другие — украдкой предаваясь этому пороку в подвальном этаже 1-го учебного
корпуса, нередко злословили по поводу критериев подбора кадров на руководящие долж-
ности. На самом же деле это был своеобразный дискуссионный клуб, членами которого
также были никогда не курившие В.А. Калягин, Ю.С. Адушкин, А.Н. Шамшов и др. Именно
в этом «клубе» нередко обсуждались весьма острые проблемы и высказывались самые
смелые научные идеи.
Порой я попадался с поличным и демонстративно прятал сигарету в рукаве. Спустя много
лет могу признаться, что как-то даже прожег карман. И не было случая, чтобы Виталий Васи-
льевич «заметил» вопиющее нарушение его приказа. Даже в этом он оставался настоящим
русским интеллигентом, что оказывало на нас неизмеримо более серьезное воздействие,
чем если бы он стал делать нам замечания.
Мы были молоды, дерзки, увлечены наукой и счастливы в своем неведении. Виталий
Васильевич был много старше нас, застал Великую Отечественную, работал в прокуратуре.
Он много видел, знал и творил в то время, когда в отечественной юриспруденции писать
о правовом государстве, верховенстве права или разделении властей запрещалось. Но не
этому ли в действительности была посвящена докторская диссертация этого талантливого
ученого «Проблемы правового порядка развитого социалистического общества», защищен-
ная им в 1979 г.?! Сегодня можно скептически улыбаться, особенно не прочитав сам труд, по
поводу идеологической фикции развитого социализма, которая была в тот период едва ли
не непременным атрибутом всякого научного исследования, а главное — свидетельством
верности автора «генеральной линии». В действительности же ученый вел речь о связан-
ности государства правом и правовым законом, правах человека как ориентире деятельности
государства и его социальном служении как главном назначении государства.
Да, в описываемый период в силу особенностей социально-исторического устройства и
организации политической системы над юриспруденцией дамокловым мечом висел пресло-
вутый «принцип партийности», причем часто в самой примитивной его интерпретации, вос-
принимавшийся большинством исследователей и преподавателей юридического института
как докучливая неизбежность. Но именно в это время в юриспруденции развивались идеи
и взгляды — демократии и неотъемлемых прав и свобод человека и гражданина, верхо-
венства права, разделения властей, которые так быстро и прочно овладели общественным
сознанием в конце 80 – начале 90-х гг. прошлого столетия, а сегодня составляют основы
конституционного строя Российской Федерации.
Лихие 90-е. Вздыбленная непродуманными реформами и раздираемая безответственны-
ми политиками, в действительности равнодушными к ее судьбам, страна, утеря социально-
политических и нравственных ориентиров. Сами обстоятельства потребовали от Виталия
Васильевича однозначного определения собственной гражданской позиции. При этом, чего
греха таить, было немало людей, для которых демократия и неотчуждаемые права личности
выступали не целью, а средством; они нередко использовались как разменная монета в
игре, ставкой в которой являлась личная политическая карьера или индульгенция от от-
ветственности за неблаговидные деяния. Искренние, но наивные люди шли на митинги и
требовали демократии; люди, циничные и лишенные принципов, разворовывали публичную
собственность, созданную трудом многих поколений.
Видный ученый и организатор высшего юридического образования, патриот и государ-
ственник, чуждый политической и идеологической мимикрии, В.В. Борисов до последнего
дня не поступался идеалами, которые он впитал в юности и которым так верно и преданно
служил: демократически организованное, но сильное государство, назначение которого —
социальное служение; гарантированные права и свободы человека и гражданина, но не
анархическое своеволие и безответственность; прочный правопорядок, а не беззаконие;
созидание, а не разрушение. Как долго и с какими издержками общество шло к осознанию
этого!
Два человека — две судьбы, в течение трех с лишним десятилетий неразрывно связан-
ные с вузом, в котором происходило мое становление и вне коллектива которого себя не
мыслю. Судьба подарила мне, как и тысячам моих сверстников, общение с этими глубоко
порядочными и совестливыми людьми, которые в служении отечественной высшей школе
видели смысл своей жизни. В.И. Вернадский писал: «Все решает человеческая личность, а
не коллектив, элита страны, а не ее демос, и в значительной мере ее возрождение зависит
от неизвестных нам законов появления больших личностей». Это — о них, Иване Павловиче
Демидове и Виталии Васильевиче Борисове! Мир Вашему праху.