1.1. Основные положения национально-культурного подхода в  лингвистическом исследовании

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Многочисленная и разноаспектная по методическим принципам культурологическая литература предлагает разнообразные пути поисков в лингвистических исследованиях. Относительно устойчивыми и общепризнанными являются на сегодняшний день следующие:

1) язык как один из главных компонентов национальной культуры представляет собой хранилище национальной культуры и одновременно средство ее передачи из поколения в поколение. Именно язык как отражение общечеловеческих и специфических моделей окружающего мира объединяет людей одной национальной общности и разделяет их в рамках одной языковой культуры, которая представляет собой неоднородное социальное образование;

2) каждый народ по-своему расчленяет своеобразие мира, по-своему делит его и затем номинирует вычленные элементы (Гумбольдт 1985; Вайсгербер 1993; Сепир 1993; Ильин, 1992);

3) своеобразие конструируемой картины мира определяется тем,

что в ней опредмечивается индивидуальный, групповой и этнический вербальный и невербальный опыт. Картина мира включает в себя элементы окружающей действительности, оценочно-осмысленные национальным языковым сознанием на основе жизненного и творческого опыта народа. Эти элементы складываются в комплексы стереотипов (гештальты, сценарии, фреймы, планы, схемы), объединяющие признаки, приписываемые тем или иным языком явлениям объективной реальности. Такие образы, являясь универсалиями сознания, в разных языках могут видоизменяться. В основе слов, понятий, единичных именований, представляющих собой точки пересечения разных видов опыта, коллективную память носителей языка, “зеркало жизни нации”, могут лежать особые фреймы, созданные в результате когнитивного развития народа в период выработки и освоения им своей сложной концептуальной системы. В разных национально-культурных социумах эти базисные образы могут быть различны, но могут содержать и определенные сходства (Фуко 1994; Ильин 1992; Верещагин, Костомаров 1983);

4) язык, на котором фиксируется картина мира и человека, - это в той или иной мере язык толкований; он считается наиболее ясным и формализованным языком современной семантики. Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и организации (концептуализации) мира. Выражаемые в нем значения складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию, которая навязывается в качестве обязательной всем носителям языка (Апресян, 1995:39). Однако отдельные единицы этой системы в применении их индивидом могут становиться субъктивной точкой определенного образа, то есть приобретать статус значения говорящего (Grice 1975; Гадамер 1988);

5) способ языковой концептуализации действительности, взгляд на мир (в нашем случае общечеловеческого феномена любви) отчасти универсален, отчасти национально специфичен, так что носители разных языков могут видеть мир немного по-разному через призму своих языков (В.Г.Гак, 1975;  Г.Д.Гачев, 1967; Ю.Д.Апресян, 1995; Н.Д.Арутюнова, 1978;  В.Н.Телия, 1988; Е.С.Яковлева, 1994);

6) взгляд на мир “наивен” в том смысле, что во многих существенных деталях отличается от научной картины мира. При этом наивные представления отнюдь не примитивны. Во многих случаях они сложны, многогранны и не менее интересны, чем научные. Таковы, например, представления о чувственном, внутреннем мире человека. Они отражают опыт интроспекции десятков поколений на протяжении многих тысячелетий и способны служить проводником в этот мир (Апресян 1995; Яковлева 1994; Лотман 1994);

7) культура, с одной стороны, - определенное количество унаследованных текстов, а с другой - унаследованных символов. Символы культуры редко возникают в ее синхронном срезе. Как правило, они приходят из глубины веков и, видоизменяя свое значение (но не теряя при этом памяти и о своих предшествующих  смыслах), передаются будущим состояниям культуры. Например, на протяжении многих столетий символическим изображением средоточия чувств у многих  народов является сердце.  Сердце, пронзенное стрелой, - символ любви, боли и страданий, которые несет с собой это, казалось бы, радостное и светлое чувство. И язык располагает такими средствами, которые отражают разные стороны любви (см. Гл. 3 нашего исследования). Много позже, в конце ХVIII века в России появились лубочные картинки с изображением целующихся голубей, которые стали символом беспечной, пасторальной любви, и их изображали на открытках , вышивках, домашних полотенцах и в альбомах барышень. Целующихся голубей можно увидеть на английских гобеленах более раннего времени, но символом наивного восприятия и китчевой культуры они стали в России уже в наши дни. В  Англии символом любви остается красная роза, в Германии - сердце, изображаемое всегда красным и зрительно объемным, в России - чаще всего это по-прежнему сердце, пронзенное стрелой, и белая или красная роза. Во Франции и Греции символом любви долгое время было яблоко, отождествляемое с первородным грехом.

Имеют место и чисто умозрительные символы: “С каких пор перед внутренним взором каждого европейца при слове “счастье” сразу же возникает пара: стоят друг против друга, а между ними бьет молния...” (Wolf 1989:108).

Более сложные символы (например, традиции и обряды) имеют национальные признаки. В России молодые люди гадали и гадают на ромашке о любви , приговаривая : “Любит, не любит, плюнет, поцелует,  к сердцу прижмет,  к черту пошлет”. В Германии гадают большей частью на листиках акации и говорят при этом совсем по-другому: “Er (sie) liebt mich von Herzen, mit Schmerzen, ber alle Massen, kann es gar nicht lassen, ganz rasend, auf ewig, klein wenig, gar nicht”.  В немецкой рифме семь “вариантов” любви и один нелюбви, в то время как в русском - соответственно три и три. Этот пример может быть одним из многочисленных доказательств того, что явления окружающей действительности, картины мира преломляются в сознании носителей языка в разных фрагментарных нюансах. В данном случае можно предположить, что немецкий менталитет оформил в рифме больше качественных признаков проявления любви, чем русский. Причем все семь имеют положительную коннотацию:   ‘von Herzen-’, ‘mit Schmerzen-’, ber alle Massen’, ganz rasend’... = ‘очень сильно, неистово, вечно любить’: у гадающего увеличиваются шансы остановиться на желаемом лепестке.

Символами могут стать и литературные персонажи. Г.Д.Гачев высказывает мысли по поводу национально-культурных моделей любви в образах героев классических литературных произведений и находит занимательную закономерность в том, что у многих народов проповедуется культ осуществленной, по его выражению, “плотяно-кровавой” (видимо, от ‘плоть’) любви (действительно, вспомним: Абеляр и Элоиза, Тристан и Изольда, Манон и де Грие - “везде осуществленная любовь, кровь и могила”, у итальянцев - Франческа и Паоло, у англичан - Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона, у немцев - Фауст и Гретхен и т.д.). В России же - “словно касты разные”: мужчина и женщина неприкасаемы: Татьяна и Онегин, Настасья Филипповна и князь Мышкин, Снегурочка и Мезгирь (Снегурочка от любви гибнет, а горячую Купаву осуждают за страсть и безоглядность - “противопоказан жар страсти белоснежной русской деве”), то есть задан иной образ любви как оттолкновения, создания пространства пустоты, холодности, ненавязчивости (Гачев, 1995:276 и 287).

Такая грань любви, как секс, относится к физиологической стороне практической жизни; все переживания любви, связанная с ними выработанная веками символика, условные ритуалы , облаченные в слова, - все то, что А.П.Чехов назвал “облагораживанием полового чувства”,  принадлежит культуре. Поэтому так называемая “сексуальная революция”, подкупающая многие умы и души устранением  предрассудков и, казалось бы, ненужных сложностей на пути одного из важнейших влечений человека, на самом деле явилась одним из таранов, которыми антикультура ХХ столетия ударила по вековому зданию культуры.

8) ключевые слова, обозначающие важнейшие и, по разным причинам ставшие периферийными для лингвистических исследований, реалии и понятия духовной и материальной культуры (к которым относится и “любовь”) должны изучаться в связи с историей народа, так как, по высказыванию И.И.Срезневского, народ и язык один без другого представлен быть не может. Судьба слов позволяет проследить систему представлений о мире, понятий, жизненных установок, правил, законов, по которым народ жил. Это изучение обнаружит связи, ранее не предвиденные, помогая объяснить природу духа и поведения народа. Изучение культурно-исторических сфер языка позволяет проследить диалектику понятий, категорий, самой среды, формирующей духовность и эмоциональный опыт народа (Ильин 1992; Черных 1994);

9) в центре лингвокультурологических исследований закономерно ставится семантика и ее формы. Национально-культурная специфика языкового сознания доказывается обычно на примерах анализа закрытых лексических подсистем. Язык и культура представляют собой интерферирующие знаковые системы. Универсальной категорией языка - мышления - культуры в целом является предикация как приобретения объектом определенного признака.

Совместное изучение языка и культуры может быть связано с гипотезой языковой относительности (Гумбольдт - Сепир - Уорф). На один из историко- диалектических выходов этой концепции указал еще А.Ф.Лосев, который полагал, что объективная действительность, существующая вне и независимо от человеческого сознания, не может быть охвачена им раз и навсегда, она охватывается только постепенно, и  показателем этого охвата является именно язык.