1.3. Словосочетания фразеологического характера

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Особую сферу приложения наших интересов в сопоставительном плане представляет собой фрагмент фразеосемантический группы “различные отношения к людям”, семантическим критерием которого стало описание отношений между мужчиной и женщиной и внутреннего состояния человека при чувственных отношениях между мужчиной и женщиной. Идентификатором этого фрагмента группы фразеологизмов является их реляционная семантика.

Все фразелогические сочетания этой группы характеризуются двувалентностью, то есть имеется субъект, адресант определенного типа отношений, и объект - их адресат. Здесь анализу подвергаются 60 фразеологизмов (преимущественно фразеологических единств). Такое ограничесние материала позволило более основательно проследить фразеологические соответствия и расхождения единиц этого языкового уровня в русском и немецком языках, выявить тождественные (грамматически и синтаксически) фразеологические единицы для двух языков сопоставления, показать характерную специфику фразеологизмов в обоих языках, указать различия в плане выражения при естественном в переводе соответсвий планов содержания (см. часть 2 данной главы нашего исследования), то есть расхождения в построении фразеологических образов, мотивирующих тождественную семантику.

Выбор обоснован также и тем, что значение подобных единиц, образующихся на основе переосмысления переменного словосочетания, обладает абсолютной экспрессивностью, то есть оно экспрессивно вне зависимости от контекста. Эмотивный потенциал существует в связи с данным материальным составом фразеологизма даже в том случае, когда постепенно ослабевает и затемняется тот образный стержень, который служил основой мотивированности фразеологический единицы. Поэтому звуковой состав демотивированных фразеологических единств  воспринимается носителем языка как определенный словесный комплекс, который имеет традиционно закрепленное значение, несет определенную эмоциональную информацию и является вполне надежным критерием выявления образно-ассоциативных связей языкового сознания конкретной национальной среды (см. об этом подробно в: Степанова, Чернышова, 1962: раздел VII “Фразеология”).

Полное соответствие на лексическом, грамматическом уровнях при единстве образных ассоциаций в двух языках сопоставления показали 10 (20) из 60 (120) фразеологических сочетаний анализируемой группы:

‘вешаться на шею кому-либо/виснуть на шее у кого-либо’  = ‘an  j-s Hals(e) hngen’ ; ‘оказывать знаки внимания’ = ‘den Hof machen’; ‘быть преданным/верным душой и телом’ = ‘mit Leib und Seele j-m treu sein’; ‘носить на руках кого-либо’ = ‘j-n auf Hnden tragen’; ‘душа/сердце перворачивается (в груди) из-за кого-либо/по кому-либо’ = ‘das Herz dreht sich j-m (im Leibe) (her)um’; ‘влюбиться по уши в кого-либо’ = ‘ sich bis zu den (beiden) Ohren verlieben’; ‘строить глазки кому-либо’ = ‘j-m (schne) Augen machen’; ‘вкрасться в душу/в сердце кому-либо’ = ‘ sich in j-s Herz stehlen’; ‘сердце ликует при мысли о ком-либо’ = ‘das Herz jubiliert bei dem Gedanken an j-n’; ‘ потерять голову из-за кого-либо’ = ‘den Kopf verlieren’.

Большинство фразеологизмов  исследуемой группы в сопоставляемых языках характеризуется различиями в своем грамматическим оформлении, компонентами в составе фразеологического единства, образной основе при идентичном значении. Мы сочли возможным разделить эти фразеологические единицы на три подгруппы, в которых имеются расхождения:

1)  на грамматическом уровне (различия словообразовательного характера, несоответствия в использования компонента - предлога, где могут встречаться различные формы числа компонентов - существительных и т.п.); например: ‘душа/сердце рвется/разрывается (на части) из-за кого-либо/ по кому-либо’ - ‘es zerreisst einem das Herz’; ‘становится тепло на сердце’ - ‘j-m wird (es) warm ums Herz’; ‘летать на крыльях от любви к кому-либо’ - ‘auf den Schwingen der Liebe zu j-m fliegen’; ‘сердце кровью обливается по кому-либо/из-за кого-либо’ - ‘j-m blutet das Herz’; ‘тронуть чье-либо сердце’ - ‘j-m ans Herz rhren’; ‘быть пьяным от любви’ - ‘liebestrunken sein’ и др.;

2)  на лексическом уровне (в использовании глагольного и субстантивного компонентов), где фразеологические образы близки, но не вполне тождественны ( имеются различия в употреблении глагольного компонента; о близком сходстве, но не тождестве образов свидетельствуют и случаи расхождения в использовании субстантивного компонента фразеологических единиц); например: ‘смотреть на кого-либо влюбленными глазами’ - ‘verliebte Augen machen’; ‘снискать чью-либо любовь’- ‘sich bei j-m beliebt machen’; ‘души не чаять в ком-либо ’ - ‘j-m ans Herz gewachsen sein’; ‘отдать кому-либо свое сердце’ - ‘j-m sein Herz schenken’; ‘покорить чье-либо сердце’ - ‘j-s Herz gewinnen/ (im Sturm)  erobern’; ‘сходить с ума по кому-либо’ - ‘nach j-m verrckt sein’; ‘сводить с ума кого-либо’ - ‘j-n verrckt machen’; ‘сердце гложет у кого-либо’ - ‘es drckt j-m das Herz ab/ es bohrt/ nagt am Herzen’ и др.;

3)  в первичных денотациях (образных основах, первоначальных смыслах) фразеологических оборотов. Понятно, что фразеологизм создается и функционирует не столько для наименования, сколько для создания образной характеристики: носители языка в момент использования фразеологизма выбирают из множества конкретных ситуаций и объектов внешнего мира те, которые наиболее соответствуют факту, подлежащему характеристике с помощью наиболее образных средств (мы упоминали уже об этом в Главе II, части 3 нашего исследования, когда говорили об отборе  пословичных выражений для характеристики частных случаев коммуникации). Различия образов, лежащих в основе фразеологизмов однотипной структуры (примерно одинаковая модель), представляются наиболее интересными, так как демонстрируют национальный, неповторимый характер фразеологизма в разных языках. Здесь следует сразу упомянуть о том, что имеет место несколько больший диапазон образно-ассоциативного многообразия русских фразеологизмов в отличие от немецких. В связи с этим возникают определенные трудности их перевода. Именно в этой подгруппе фразеологических оборотов обнаружились расхождения в форме адекватной передачи значения того или иного фразеологизма на другой язык:

а) наличие фразеологического единства в обоих сравниваемых языках  при различной образно-ассоциативной основе: ‘быть в восторге от кого-либо’ - ‘rein weg von j-m sein/ hin- und hergerissen sein’; ‘заводить/завести шашни’ - ‘Rnke spinnen’; ‘свет клином сошелся на ком-либо’ - ‘auf dem Grund der Seele das Bild von j-m tragen’; ‘душа/ сердце тает по кому-либо’ - ‘das Herz geht/ luft uber’; ‘быть на верху блаженства’ - ‘den Himmel offen sehen’; ‘разжечь в душе пожар/ страсть’ - ‘Wasser auf die Mhlen giessen’; ‘иметь кого-либо на примете/ иметь виды на кого-либо’ - ‘j-n auf dem Korn haben/ j-n aufs Korn nehmen’;

б) замена фразеологического образа в одном из языков односоставным глаголом либо передача его значения описательным способом, как правило, нейтральным:

русск.: ‘шуры-муры (раз)водить/завести с кем-либо’ - ‘Intrigen mit j-m haben’; ‘носиться,  как курица с яйцом с кем-либо/ как дурень с писаной торбой’ - ‘j-m (unverdient) viel Aufmerksamkeit widmen’; ‘роман/ любовь крутить с кем-либо’ - ‘Beziehungen mit j-m haben’; ‘амуры разводить’ - ‘j-n scharfmachen’; ‘изнемогать душой по кому-либо’ - ‘sich  nach j-m verzehren’; ‘пылинки сдувать с кого-либо’ - ‘fur j-n sorgen/ sich um j-n bemhen’; ‘получить пробоину в сердце’ - ‘sich verlieben in j-n’;

нем.: ‘sein Herz an j-n verloren haben’ - ‘увлечься кем-либо’; ‘j-n lieb und teuer halten/grosse Stcke fr j-n halten’ - ‘дорожить кем-либо’; ‘tief ins Auge gesehen/geschaut haben’ - ‘влюбиться в кого-либо’; ‘an j-m einen Narren gefressen haben’ - ‘помешаться на ком-либо’; ‘j-n im Herzen tragen’ - ‘любить кого-либо’; ‘zarte Bande knpfen’ - ‘впервые влюбиться’.

В обоих сравниваемых языках имеет место фразеологическая синонимия. Семантическая равнозначность фразеологических сочетаний присуща как разноструктурным, так и одноструктурным единицам. Например, в немецком языке значение русского глагола ‘увлечься кем-либо’ может быть передано разноструктурными фразеологическими оборотами, а именно: ‘sein Herz an j-n verloren haben’, ‘engagiert sein bei j-m’; или: русск. ‘быть привязанным к кому-либо всем сердцем/ всей душой’ имеет  в немецком языке два формально эквивалентных варианта: ‘sein Herz an j-d hngen’ и ‘j-n ins Herz schliessen’.  Кроме того, в немецких вариантах часто невозможно употребление существительного ‘die Seele’ = ‘душа’, в то время, как во многих русских фразеологизмах понятия ‘душа’ и ‘сердце’ являются квазисинонимами со значением ‘место сосредоточия всех человеческих чувств, переживаний, эмоций’. Ср.: ‘душа (или сердце) надрывается’, ‘душа (или сердце) перевертывается/ переворачивается’, ‘душа (или сердце) разрывается/рвется’, ‘прийтись по сердцу(или по душе)’, ‘тронуть чье-либо сердце (или душу)’, ‘отдать кому-либо свое сердце (или душу)’, ‘сердце (или душа) млеет/ тает’.

Для носителей немецкого языка ‘die Seele’ не является определяющим понятием в описании чувств вообще и любви в частности. Редко встречаются  фразеологические единицы, имеющие в своем составе эту лексему: ‘ein Stich geht durch die Seele’ = ‘сердце щемит/сжимается’, но нельзя сказать *‘душа щемит’; ‘mit Leib und Seele j-m treu sein’ = ‘быть верным кому-либо душой и телом’; ‘die ganze Seele j-m schenken’ = ‘вкладывать всю душу в кого-либо’.

Очевидно, что давление языковой системы, а также давление со стороны речевой практики определяет стремление языка как можно полнее интерпретировать эмоциональный мир человека, который намного богаче и шире, чем это может даже потенциально вербализоваться в языке. Сфера номинации остается по-прежнему не восполненной языковыми средствами, хотя каждый язык стремится к максимальной степени отражения действительного мира.

Далее мы вынуждены повториться, вновь упомянув, что в силу меньшей конкретики лексических единиц немецкого языка по сравнению с русским и общей тенденции немецкого слова к широте значения, языковые средства немецкого языка “оправдывают” свою широту употребления в сфере словосложения. Но теперь речь идет о других типах сложных единиц в немецком языке - о прилагательных, согласующихся с именем ‘любовь’/’Liebe’. Например: ‘stillschweigende Liebe’ = ‘молчаливая любовь’, то есть невысказанная  ® безответная. Эмотивная коннотация сложной  единицы ‘stillschweigend’ достигается путем слияния немаркированных единиц ‘still-’ (‘тихий’, ‘тихо’) и ‘schweigen’ (‘молчать’). *‘Молчать громко’ и *‘молчать вслух’ невозможно.  Однако в составе сложного слова ‘stillschweigen’, и  подчиняясь его влиянию как целому, обе основы активизируют эмоционально-интенсивные оттенки, прочно связанные в сознании получателя с теми нюансами чувства, которые стремится выразить адресант: здесь могут присутствовать стыд, робость, нерешительность, боязнь разочарования, горечь прошлого опыта и т.д.

По аналогии можно проследить потенциальную эмотивную прагматику в многочисленных примерах типа: ‘besitzergreifende Liebe’, ‘bitterssse Liebe’, ‘das wilde Liebesglhen’, ‘allumfassende Liebe’, ‘hochmutige Liebe’ и др.

Очевидно, что на стадии эмотивной номинации необходимо различать словообразование и словопреобразование ( использование слова во вторичной семантике, выражающей эмоциональное переживание) (Шаховский, 1988:220). Если, как мы уже отмечали, для немецкого языка релевантным, как правило, является первый способ номинации, то для русского - второй. Ср.: “ожесточенная любовь” (В.Токарева)   ®   упорство, крайнее напряжение в достижении желаемого в отношении с партнером; “любить нахально” (В.Токарева)   ® беззастенчивость, дерзость, открытая демонстрация своего чувства; “испепеляющая любовь” (В.Токарева) ® любовь, требующая жертвенности, полной самоотдачи (ср.: ‘сгореть дотла’); ‘опасная любовь’   ®  любовь, влекущая за собой неприятности, проблемы и т.д.

Русская традиция номинации осуществляет возможность частичного словосложения, когда на уровне речи описание представляется излишним. Так, в языке “прижились” понятия ‘любовь-жалость’, ‘любовь-жертва’, ‘любовь-ложь’ : “Ей (Мике) надоела любовь-самоотверженность. Любовь-жертва. Ей нужна была любовь-жалость...Значит, их интересы совпали” (Токарева, 1987:564). Передача на немецкий язык подобных единиц возможна с помощью адъективных словосочетаний: ‘hingebende Liebe’, ‘aufopfernde Liebe’, ‘selbstlose Liebe’, ‘verlogene Liebe’ и т.п.

Итогом наших размышлений о неодинаковости внешней формы обозначения того или иного отношения, состояния, поведения, связанных с темой любви могут стать следующие тезисы:

Фактический материал показывает, что обилие языковых возможностей обоих сравниваемых языков выразить одну и ту же эмоционально-окрашенную мысль различными формами номинации и описания служит многообразным целям индивидуального отражения мира внутреннего состояния человека.

В силу  неодинаковости типов сравниваемых языков, естественно, возникают различные внешне формы вербализации и передачи эмоциональной информации. Лексико-фразеологические инновации, а также традиционные способы пополнения эмотивного фонда языка определяются эмоциями говорящих (психологический фактор), стремлением полнее, точнее и оригинальнее, а значит - экспрессивно, обозначать объекты отражения, в нашем случае - гамму чувств, эмоций и переживаний, связанных с понятием “любовь” (прагматический фактор), языковой игрой (стилистический фактор).

Эмотивная номинация объясняется нехваткой словарных единиц для выражения разнообразных эмоциональных отношений применительно к бесчисленным эмоциональным ситуациям ( здесь вступает в силу фактор необходимости заполнения эмотивных лакун разного типа, который реализуется в каждом языке по-своему, в соответствии с его законами) (Томашева, 1995; Селяев, 1995).

Механизмы эмотивной номинации, конечно, активизируются в речевой деятельности, поэтому необходимо рассматривать эмотивную лексику в активном плане, то есть ее функционирование в коммуникативных и прагматических целях. Разумеется, ее адекватное речевое употребление не всегда соответствует представленности такой лексики в тезаурусе языка, так как в словарный фонд языка, как правило, попадают далеко не все явления речи и текста. В этом смысле наш анализ внешней формы языковых средств, описывающих понятие “любовь” в русском и немецком языках, подтверждает выводы, сделанные в исследованиях В.И.Шаховского и его учеников ( см. работы Красавского, 1992, Томашевой, 1995), а именно: неодинаковость внешней формы обозначения, как правило, влечет за собой различия в семном составе и интерпретацию эмотивной информации/ прагматики. А это, в свою очередь, есть прямое свидетельство различного переосмысления того или иного явления человеческой жизни вообще и таких глобальных понятий, как “любовь” в частности, разными  культурными сообществами. Другими словами, мы можем говорить о различиях во внутренней форме лексико-фразеологических средств, обозначающих  признаки понятия “любовь”, чему мы посвящаем следующий раздел нашей работы.

2. Коннотативные признаки лексико-фразеологических средств, презентирующих культурологические характеристики понятия “любовь”

Суть антропоцентрически ориентированной парадигмы в лингвистике можно передать словами Э.Бенвениста: “Язык человека настолько глубоко и органически связан с выражением личностных свойств самого человека, что, если лишить язык подобной связи, то он едва ли сможет функционировать и называться языком” (цит. по: Будагов, 1975:6). Выражение личностных свойств человека определяет ту эмоциональную ауру, которая на языковом, а следовательно, и на речевом уровнях характеризует эмоциональную личность. Общепризнанно, что эмоциональная система - одна из самых сложных систем человека, поскольку в возникновении, развитии и проявлении эмоций принимают участие практически все другие системы человека -  восприятие, физиологические реакции, интеллект, эмоции и т.д. (Апресян, 1995: 51).

Аксиоматичным стал в лингвистике и тезис о том, что любое чувство невозможно без оценки, так как оно возникает в результате оценочного переживания и интерпретирования действительности. В то же время психологи отмечают условность и подвижность оценки в содержании конкретных чувств в зависимости от частной ситуации и обстановки (см.подробно об условности оценки в содержании чувств в: Изард, 1980: 121).

В любом случае оценка для чувств обязательна. Лексика эмоций в словаре закрепляет лишь устойчивые представления человека о характере оценочности эмоций, лексика эмоций в речи, в контексте корректирует оценку с учетом пресуппозиций конкретной ситуации. Когда речь идет об оценке, уместно говорить о внутренней форме слова, которая является эффективным средством выражения модуса эмотивности, а следовательно и оценочности.

Лексикографические пометы, отображающие коннотативно-эмотивные смыслы в словарях современного русского языка, являются предметом постоянной критики и острой дискуссии лингвистов (см., например, Бабенко, 1990: 119; Телия, 1986 и др.).

В монографии В.Н.Телия прослеживается “стремление выделить эмотивные доминанты (одобрение/неодобрение) и в их диапазоне рассматривать как варианты пометы типа презр., пренебр., уничиж., и др. вместе с  введением помет того же диапазона типа восх., возм., то есть восхитительно, возмутительно, которые раньше в словарях не фигурировали” (Телия, 1986: 126). Принято считать, что одобрительная и неодобрительная оценка - не отдельные виды оценки, а два основных типа аксиологической интерпретации различных эмоциональных отношений (Телия, там же), являющихся исходными, базовыми для шкалы эмоций.

Если оценочную шкалу представить себе в виде семиотической системы, то логично обнаружить в ней уже заданные квазистереотипы как основания для сравнения, которые приемлемы в определенной лингвокультурной общности. Например, такое свойство, как “назойливость”, проявляющееся в нежелательном ухаживании одного из партнеров шкалируется у носителей русского языка только в отрицательном диапазоне: Х -‘репейник’ (о мужчине)/ ‘банный лист’/ ‘прилипала’/‘вешалка’ (о женщине)/ ‘пиявка’. В немецком языке это свойство не номинируется ни в положительной, ни в отрицательной части шкалы. Культура поведения в отношениях между лицами противоположного пола не допускает повторения отвергнутых попыток в ухаживании. Для носителя немецкого языка достаточно определение ‘aufdringlicher Kerl/ aufdringliche(s) Frau/ Weib’.

Существует несколько моделей шкалы эмоциональности. Наиболее удачной можно считать биполярную (Шаховский,1983,1987; Лукьянова,1986). Различаются эти варианты моделей набором выделяемых эмоциональных оценок. К сожалению, типология оценок, предложенная этими учеными, остается пока чисто теоретическим научным достижением и не находит отражения в толковых словарях .

Лексические единицы, обладающие прямым значением, связаны с обозначением эмоциональных действий и состояний человека и относятся к так называемой абстрактной лексике. Эти единицы и их дериваты - ‘любовь’, ‘верность’, ‘очарование’; ‘die Liebe’, ‘die Zrtlichkeit’, ‘der Kummer’ - в словарях эмоционально-оценочными пометами не снабжаются. Единицы с переносным значением, к которым примыкают и фразеологизмы, наоборот, известны в лингвистической литературе как оценочная и/или метафорически-образная лексика и фразеология и снабжены в словарях современного немецкого языка более детальными пометами, чем это принято в словарях современного русского языка: dicht., poet., umg., scherzh., vertraul., spott., abwertend, salopp, derb, schimpfw., bertrieben. Лексические и фразеологические единицы - номинативные средства языка - по-разному вербализуют человеческие эмоции. Исследования последних лет (см.в: Фомина, 1996) позволяют говорить о двух группах этих единиц: 1) о лексических  единицах, фиксирующих внутреннее состояние человека в виде абстрактных понятий, и которые принято называть обозначающими эмоциональные реакции (отношение, поведение, состояние) человека (например, Glck, Leid, Freude...); 2) о лексических и фразеологических единицах, фиксирующих состояние эмоциональной сферы человека в виде оценочного отношения к фактам действительности, и которые принято называть выражающими эмоциональные реакции человека (например, liebeshungrig, mit Leib und Seele).

Единицы обеих обеих групп имеют понятийный характер и вне актуализации абстрактны и неопределенны. Термин “эмотивный” применим к единицам обеих групп, вербализующим эмоции человека, так как единицы первой группы постепенно переходят во вторую, и грань между ними стирается. Именно это мы пытались показать в первой части данной главы нашего исследования и продолжим эти попытки далее.

Ставя, прежде всего, цель сопоставительного характера, а не цель специального исследования коннотативно-эмотивной лексики, описывающей понятие “любовь”, мы избираем для анализа, прежде всего, лексику, зафиксированную словарями. Опираясь на словарный материал, считая его базовым, мы, разумеется, не ограничились только им, а привлекли для анализа материал художественных произведений русских и немецких авторов, и, что для нашего исследования наиболее важно, их переводов (в общей сложности 13370 страниц текста).

Итак, мы основываем анализируемый материал на данных ССРЛЯ и СРЯ, маркирующих эмотивно окрашенную лексику при помощи ограниченного набора особых эмотивных помет. Здесь коннотативно-эмотивная семантика описывается с использованием восьми основных эмосем: двух  эмосем мелиоративной оценки (ласкательное и шутл.) и шести эмосем пейоративной оценки (ироническое, неодобрительное, пренебрежительное, презрительное, грубое, бранное).

Интересны данные о тенденциях маркирования эмотивных коннотаций. По результатам анализа, полученным Л.Г.Бабенко, эмотивная лексика  русского языка в целом по  негативности/позитивности распределяется на 56% и 13% соответственно (Бабенко, 1990: 121). Исследования З.Е.Фоминой на материале немецкого языка доказывают,что около 31% всей лексики немецкого языка имеют шутливо-иронические коннотации (Фомина, 1987:20).

Прогрессирующая демократизация языка, характерная для нашего времени и отмечаемая лингвистами и социологами разных стран, приводит к тому, что очевидна динамика применения словарных регистровых помет немецких словарей нового времени. То, что в WDGS маркируется как разг. (umg.), в DUDEN1,2 дается уже без пометы, то есть как нейтральное; фам. (salopp) в WDGS часто в GWB уже соответствует разг. Разумеется, это касается не всех анализируемых слов. Ряд контрастных лексических единиц созраняют в упомянутых словарях одинаковые или близкие по характеру пометы.

В целом авторы-составители словарей русского языка руководствуются крайне пуританским подходом к их составлению, в отличие от возрастающей продуктивности освоения немецким языком значительного количества лексических единиц, порожденных разговорной стихией и стремлением зафиксировать их в основной номинатовной системе (Девкин, 1994).

Избирательность оценки направлена главным образом на человека. Е.М.Вольф заметила, что “оценочные смыслы особенно часто возникают тогда, когда объект оценки как-то связан со сферой человека...” (Вольф,1985:29). Это объясняется, по мнению Н.Д.Арутюновой тем, что “оценивается то, что нужно (физически и духовно) человеку и человечеству. Оценка представляет человека как цель, на которую обращен мир” (Арутюнова, 1988: 58).

Особую сферу оценки представляет мир внутреннего состояния человека, его эмоционального поведения и отношения к другим людям. Ср. в русском языке, как оцениваются интимные отношения между Х-ом и У-ом третьим лицом S:

 

Чувство:

“любовь”,

“привязанность”

 

ласк.: ’приголубить’

шутл.: ’вздыхать’, ’амурничать’

ирон.: ’быть раненым (в сердце)’

неодобр.: ’якшаться’, ’спеться’, ’валандаться’

пренебр.: ’лизать(ся)’, ‘связаться’

груб.: ’втрескаться’, ’влопаться’, ‘снюхаться’

 

Итак, эмоциональность и оценочность - категории, безусловно взаимосвязанные, о чем мы уже не раз упоминали на страницах нашей работы (см. также: Глава I, часть 2 диссертации), а вот каков характер  их связи - на этот счет имеются различные точки зрения.

Согласно первой, оценочность и эмоциональность - нерасторжимое единство (см., например, Лукьянова, 1986: 12). А другие исследователи, наоборот, разводят эти компоненты, рассматривая их как часть и целое (см.: Вольф, 1979: 276). Существует еще одна позиция: оценочность и эмотивность - компоненты хоть и предполагающие друг друга, но различные. По мнению сторонников этой точки зрения, оценочность не в равной степени свойственна эмоциональной лексике. Так, долгое время в параметре оценки не рассматривалась лексика эмоций типа “любовь”, “грусть”, но в последние годы предпринимаются попытки исследовать характер оценочности и подобных лексем.

Мы придерживаемся мнения, что все же стоит говорить о лексике, номинирующей человеческие эмоции, как о лексике, содержащей в своей внутренней форме и оценочность, и эмоциональность. Любое имя эмоции имплицитно содержит такую категорию внутреннего мира человека,  как  отношение через него к внешнему миру и его явлениям.

Иначе, лексика, обозначающая эмоции, “превращается” в лексику, выражающую эмоции, отношения, поведение. Действительно, ‘любить’

значит ‘испытывать нечто по отношению к Х’, где под ‘нечто’ может пониматься любой эмоциональный квант исключительно субъективного характера: ‘испытывать’ = ‘чувствовать’= ‘относиться’ = ‘оценивать’.

На фоне общеоценочной лексики типа ‘нравиться/ не нравиться’, ‘одобрение/ неодобрение’ частнооценочная лексика (или интерпретирующая “эмотивный аспект” оценки слова) типа ‘любовь’ совмещает оценочный и дескриптивный смыслы. Обозначение эмоции содержит определенную общую формулу оценочной модальности: ‘любить’ ® ‘хорошо’, ‘грустить’ ® ‘плохо’, ‘радоваться’ ® ‘хорошо’, ‘завидовать’  ® ‘плохо’ и т.д.

Частные формулы эмоциональной оценки “прилагаются” к обозначаемым в слове явлениям действительности и характеризуют их относительно эстетических, моральных и прочих потребностей говорящего: ‘любить безнадежно’   ®  ‘плохо, тяжело’, ‘грустить о друге’ ® ‘хорошо, значит, присутствует осознание его необходимости’, ‘радоваться горю ближнего’ ® ‘плохо’, ‘завидовать материальному благополучию другого’ -® ‘хорошо (для немецкого менталитета): следует приложить все силы, чтобы добиться того же’ и т.д.

Поскольку словосочетания, как известно, обладают некоторыми свойствами слова (а именно: функционируют как единицы номинации, входят в состав предложения как нечто целое, обладает определенной самостоятельностью), возникает вопрос, каковы пути возможного наполнения  словосочетаний  эмоциональным содержанием.

1. Наиболее простой и часто встречающийся в практике обоих языков способ создания эмоционального словосочетания - сочетание с определительным прилагательным оценочного характера: ‘сказочная любовь’, ‘wunderbare Liebe’. Заметим однако, что, по мнению Е.М.Вольф, чисто эмотивные оценки не входят в стереотипы, так как они не соотносятся с признаками объектов и не предполагают классификаций: “...не являются стереотипными аффективные определения великолепный, потрясающий и т.п.” (Вольф, 1985: 61). Понятно, что ‘необыкновенная любовь’ - это такое чувство, которое потрясло, например, читателя или непосредственного свидетеля отношений, и в этом словосочетании сообщается и субъекте наблюдения, но не о чувстве, перживаемом субъектом(ами) отношения. Говоря о необыкновенной (сказочной, жуткой, страшной и т.п.) любви, мы не можем оценить ее как соответствующую/ не соответствующей некоторому стандарту. В этом и заключается сложность и субъективность любого определения любой эмоции.

Можно согласиться с известным положением о том, что аффективные, чисто эмотивные оценки не входят в стереотипы. Но именно они вызывают к жизни некие квазистереотипы, которые и берут на себя функцию выражения смысла оценки. Так, невозможно указать  на класс людей, называемых ‘голубками’, ‘рабами страстей’ или на класс действий, обозначенных глаголами ‘таскаться’, ‘волочиться’, ‘валандаться’, но у носителей языка все же есть таксономические точки опоры в типовых представлениях, соотносимых с именами такого рода в конкретной лингвокультурной общности.

Повторим вслед за многими исследователями, занимающимися проблемами вербализации эмоций и оценочности, что в каждом языке существует необходимость в таких средствах выражения эмотивно-оценочного отношения к миру, которые обладают способностью отношений оцениваемых фрагментов мира к определенным образцам и стандартам.

2. Всем компонентам словосочетания присуще эмоциональное значение: ‘балдежный прибабах’ (В.Токарева), ‘сладостная жуть’ (А.Пушкин), ‘das wilde Liebesglhen’ (H.Heine), ‘herzliche Minne’.

3. Словосочетания с эмоциональным значением отрицательной оценки в немецком языке создается при сочетании любого определяемого существительного с указательным метоимением diese (-r, -s): ‘Diese Liebe, die verstehe ich nicht’. В русском языке эту роль может выполнять вопросительное слово  ‘что ли’: ‘У них что ли любовь?’. Кроме того, вставки различных колоризаторов разговорности или оценочных слов типа ‘ein(e) durch und durch’, ‘wohl’, ‘denn’, ‘dann’ и т.п. в немецком языке и ‘вот’, ‘ну’, ‘небось’ и т.п. в русском языке делают разноуровневые компенсации, практикуемые при переводе, в языковом плане почти нереальными.

Поясним последний тезис примером:

“Мне горячая любовь нужна, а так что же?... У вас кровя заржавели от делов, а с плохой посудой и сердцу остуда!” (Лушка) (Шолохов, 1966:208). -   “Ich will heisse Liebe! So ist das nichts! Euer Blut hat das viele Arbeiten ranzig gemacht. Dabei kommt das Herz nicht auf seine Rechnung!” (Scholochow, 1967:279).

Просторечность грамматической формы ‘делов’ и ‘кровя’ в немецком переводе не передана. Конструкция ‘а так что же?’, передающая состояние разочарования и горечи героини, в немецком варианте заменена ‘so ist das nichts’ - выражением категоричного отрицания. Неправильная (нелитературная) конструкция в исходном языке может быть частично компенсирована вставкой указательного местоимения ‘das’, нарушающего порядок слов и соответствующего в данном случае сниженной окраске всего выражения. Отсутствие в немецком языке эквивалента пословице “с плохой посудой и сердцу остуда” заставило авторов немецкого текста прибегнуть к фразеологическому сочетанию ‘das Herz kommt (nicht) auf seine Rechnung’, что означает ‘сердце не останется довольным, не удовлетворится этим’. В данном примере средства компенсации оказались недостаточными, чтобы передать на немецком языке региональную окраску, подтекст, эмоциональное состояние героини. При гарантированной передаче смысла полностью потеряна эмоциональная информация, языковой колорит.

Стало закономерным, что иностранец склонен вольно реконструировать и осмысливать внутреннюю форму, этимологизировать (вернее, псевдоэтимологизировать), усматривать экспрессивность/ эмотивность там, где она давно выветрилась и забылась, невольно исходить из отечественных стилистических установок, поддаваться сбивающему влиянию родного языка.

В идеале перевод иностранного  эмотивного слова должен обеспечить равноценность таких нюансов, как: денотативная семантика, равнообъемность понятия, градуальная характеристика, оценка, возраст слова, степень сниженности, внутренняя форма, этическая окраска, узуальный ассоциативно-культурный фон и др. К сожалению, обеспечение адекватности всех этих моментов практически недостижимо, особенно при стремлении сохранить в переводе параллелизм словообразовательной (внешней) формы и внутренней формы, экспрессивности и эмоциональной информации (Reiss, Vermeer, 1991; Найда, 1970).

Как выразители эмоций предикаты ‘любить’ и ‘lieben’ можно определить неясными и неточными. В обоих языках глаголы имеют основное и ряд неосновных значений. Двусмысленность же этих единиц в том, что, как принято считать, обычно они выражают положительную эмоцию, например, ‘счастье’ (‘счастье любить и быть любимым’), ‘радость’, ‘нежность’; но это значение может изменяться через изменение описания эмоционального состояния или через ситуацию, когда проявляются крайне противоположные эмоции (чувства), таких, как отчаяние, жалость, печаль, гнев, раздражение и т.п.

В качестве иллюстрации этого тезиса приведем отрывок из художественного текста, где описание отношения главного героя к проявлениям любви показывает весьма неприглядные стороны этого высокого чувства:

“Ich hasste es, wenn man die Dinde vermischte, ich hasste dieses kuhhafte Zueinanderstreben, wenn man die Schnheit und die Gewalt eines grossen Werkes ber einen hereinbrach, ich hasste die schwimmenden Blicke der Liebespaare, dieses strumpfselige Sichanschmiegen, dieses unanstandige Schafsglck, das nie ber sich hinaus ergriffen werden konnte, ich hasste dieses ganze Gerede vom Einwerden in der Liebe, denn ich fand, genug zwei sein und sich gar nicht oft genug voneinander entfernen, um sich wieder zu begegnen” (Remarque, 1963: 184). - “Мне всегда было противно, когда смешивали разные вещи, я ненавидел это телячье тяготение друг к другу, когда вокруг властно утверждалась красота и мощь великого произведения искусства, я ненавидел маслянистые расплывчатые взгляды влюбленных, эти туповато-блаженные прижимания, это непристойное баранье счастье, которое никогда не может выйти за собственные пределы, я ненавидел эту болтовню о слиянии воедино влюбленных душ, ибо считал, что в любви нельзя до конца слиться друг с другом и надо возможно чаще разлучаться, чтобы ценить новые встречи” (Ремарк, 1990: 199).

Оценка любовных отношений наблюдателем показывает резко отрицательное восприятие им ситуации, когда, казалось бы, проявляются самые возвышенные эмоции. На самом деле несдержанное поведение влюбленных неуместно при определенных обстоятельствах (действие происходит в театре), это раздражает, вызывает абсолютное неприятие и даже агрессию.

При очевидности ситуации точное значение описания любви сообщается непосредственно: ‘сердце оковано цепями любви’ ®  ‘тяжесть’, ‘бессилие овладеть своими чувствами’, ‘боль’; “...я тоскую по нем и ,бывает, плачу по ночам” (Симонов, 1990: 254)  ® ‘тоска’, ‘печаль’, ‘грусть’; немецкие определения ‘wissende Liebe’ и ‘beklommende Liebe’, конечно же, имплицитно выражают совершенно разный эмоциональный настрой и не могут быть переданы русскими определениями ‘любовь зрелого человека’ и ‘нежелаемая/ пугающая любовь’.

Кроме того, и, возможно, наиболее важно то, что точное значение обычно можно вывести из словесного и, прежде всего, из ситуативного окружения, в котором оно проявляется. Следовательно, диапазон эмоций, выражаемых одним понятием “любовь”, или “в состоянии любви”, очень широк и трудно определяем. На основании фактического материала мы полагаем, что некоторые ограничения все же существуют: в русском можно ‘любить светло’ - в немецком нельзя *‘hell lieben’, но можно ‘rein lieben’, что значит (?) ‘любить чисто’; в русском можно ‘любить яростно’ - в немецком  только ‘дико’ - ‘wild lieben’; словосчетание ‘der Strahl der Liebe’ впечаляюще звучит по-немецки, в русском языке (?)‘луч любви’ сомнительно, но легко стереотипизируется ‘свет любви’ и ‘луч надежды’. Этот широкий диапазон эмоциональных референтов описания любви отражается в гипотетических и обычно доступных словарных определениях слов, кодирующих само понятие.

Как отмечалось выше, точное значение эмоционального состояния в описании любви может быть установлено непосредственно, когда всю тяжесть описания выражения чувств должен нести язык. Состояние как таковое может передаваться глаголами (‘любить’, ‘lieben’, ‘gernhaben’, ‘mogen’) или существительными (‘любовь’, ‘die Liebe’) тогда, как любую модификацию можно выразить (описать) наречиями (‘сильно’, ‘нежно’, ‘преданно’, ‘отчаянно’, ‘stark’, ‘tief’, ‘grndlich’, ‘rein’) или прилагательными (‘горькая любовь’, ‘вечная любовь’, ‘ewige Liebe’, ‘abgottische Liebe’), а также причастиями различных видов; либо через периферийные, семантически более узкие глаголы, которые являются гипонимами глаголов ‘любить’ и ‘lieben’ (например, ‘обожать’, ‘боготворить’ вместо ‘очень любить’ или ‘нравиться’, ‘увлечься/ увлекаться’ вместо ‘ не очень любить’).

В немецком языке можно наблюдать интересную, но вместе с тем весьма , на наш взгляд, печальную тенденцию почти полного отказа в употреблении глагола ‘lieben’ в устной и письменной речи. Анонсы фильмов о любви и современных любовных романов в 95 случаях из 100 апеллируют любыми другими глаголами и словосочетаниями, всячески избегая употребления глагола-основы ‘lieben’. Заменой ему служат, к примеру, ‘mgen’, ‘scharf auf j-n sein’, ‘verrckt nach j-m sein’, ‘sich verknallen’, ‘sich ziehen zu j-m’ и другие. При этом весьма велика частотность употребления интенсификаторов типа ‘total’, ‘Hals ber Kopf’, ‘wahnsinnig’, ‘unentsetzlich’  etc. Такое “осторожное” обращение с глаголом ‘lieben’- свидетельство, на наш взгляд, некоторой потери эмоциональной прагматики , а также еще одно, правда, косвенное, доказательство нашего вывода о происходящих в процессе исторического развития общества процессах вариативности языкового опосредования в номинации явлений внутреннего мира человека (об этом мы говорили во II главе нашей диссертации). Кроме того, мы предполагаем в качества объяснения такой тенденции стремление носителей языка более точно обозначить состояние, а через него объяснить поведение homo amans - человека влюбленного. Русский язык в этом смысле остается более консервативным, хотя бы на уровне художественного текста.

При свободной передаче словосочетаний с одного языка на другой, когда речь идет о тексте большого мастера слова, семантические и коннотативные утраты также неизбежны. Возвышенный оттенок “mit der wissenden und sinnlichen Liebe einer wirklichen Frau” у Ст.Цвейга выражен менее эмоционально в русском тексте перевода “любить чувственной любовью зрелой женщины”. Несовпадение семантики отдельных слов (‘wirkliche’ - *‘зрелая’), отказ от передачи смысла ‘wissende’ вызывает несовпадение в выборе слов, входящих в словосочетание (нем.: Ad + N; русск.:  V + AdN) и определяет разную степень его устойчивости: в русском варианте тавтология ‘любить (какой?) любовью’ в данном случае стилистически оправдана.

У М.А.Шолохова находим описание эмоционального состояния Лушки после разлуки с любимым (Тимофей Рваный): “ Будто листы на тополе отроптали ласковые Тимофеевы слова... Как же бабочке не сохнуть от тоски-немочи, как не убиваться!” (Шолохов, 1966: 119). В тексте  перевода не сохранен ни один из эмотивных глаголов: “Timofejs zrtliche Worte waren verklungen, wie das Rauschen einer Pappel im Wind...Wie sollte die kleine Frau sich nicht um ihren Geliebten grmen!” (Scholochow,1967: 158-159).

Если даже учесть богатейшую лексическую синонимию каждого из языков: от любви можно ‘сохнуть’, ‘таять’, ‘умирать’, ‘млеть’, ‘тосковать’, ‘сходить с ума’, а в немецком - ‘sterben’, ‘schmelzen’, ‘verruckt werden’, ‘stonen’ и т.п., то становится очевидным, что  вариантов для  русских глаголов ‘сохнуть по ком-либо’  и ‘убиваться по ком-либо’  в немецком языке нет. Глагол ‘sich grmen’ обозначает ‘печалиться/ грустить’ и может быть употреблен в словосочетаних, описывающих разнообразные эмоциональные состояния человека, в то время, как русское языковое сознание прочно связывает с глаголами ‘сохнуть’ и ‘убиваться’ состояние любовной привязанности, неудавшейся любви.

Предикаты, обозначающие человеческие эмоции, в лингвистике традиционно анализируются при помощи компонентного анализа, включающего в себя такие семантические параметры, как активность/ пассивность субъекта, знак эмоции, контролируемость эмоции, рассудочность/ аффективность эмоции, ее манифестируемость/ неманифестируемость, времення ориентируемость ( в будущее или в прошедшее), ограниченность во времени/ диспозиционность, ориентация эмоции на объект или замкнутость в субъекте и т.д.

Для адекватного описания и сравнения предикатов эмоционального состояния, отношения и поведения в структуре человеческой личности принято выделять а) субъект действия, б) субъект интеллекта, в) субъект воли и г) субъект эмоции, которые по-разному взаимодействуют в каждой ситуации эмоционального переживания.

Наконец, существует еще один подход к описанию эмоции: анализ языковых метафор, в которых употребляется обозначение данной эмоции, и уподобление эмоции некоей физической, воспринимаемой органами чувств субстанции. Это  будет рассмотрено в следующей части данной главы нашего исследования.

Предикаты, описывающие манифестируемые проявления определенной эмоции, как правило, обозначают действия, вызванные эмоциональным отношением. Так, если ‘любить’ и ‘обожать’ обозначают эмоциональное отношение, то глаголы типа ‘очаровывать’, ‘лелеять’, ‘путаться’, ‘донжуанствовать’ описывают эмоциональное поведение. Такие предикаты эмоционального поведения имеют активный субъект, направлены на объект либо на описание поведения другого объекта, несут либо отрицательную, либо положительную оценку (минус/ плюс), описывают или подразумевают определенный способ манифестации действия - поступки, жесты или слова, имеют причину (эмоциональное отношение) и цель - вызвать отрицательное/ положительное состояние (отношение) у того, кому такая информация адресована.

Трудность нашего исследования в этом плане заключается в том, что предикаты эмоционального отношения, к которым принято относить базовые для понятия “любовь” глаголы типа ‘любить’, ‘обожать’, ‘lieben’, ‘anbeten’ и т.п., могут обозначать и подразумеваемое эмоциональное поведение, а также и эмоциональное состояние. Граница этих значений настолько зыбка, что может стираться и даже исчезать полностью. ‘Любить’ в конкретном культурно-языковом социуме предполагает всегда некую ритуализованность отношений, поведения: “Wenn eine junge Dame eine Verabredung mit einem Dnen  hat, erwartet sie von ihrem Partner vermutlich etwas andere Verhaltensweise als bei einem Redenz-vous mit einem Sizilianer” (Koch-Hillebrecht, 1988: 141). - При встрече с датчаниным молодая женщина, вероятно, ожидает от него несколько иное поведение, чем на свидании с каким-нибудь сицилианцем (первод наш - Л.В.). В этом смысле традиционная, клишированная фраза, без которой не может (и не должно) обходиться объяснение чувств привязанности, симпатии, влечения, страсти и т.п., - ‘Я люблю тебя’/ ‘Ich liebe dich’ (между прочим, самая сильная в наборе синонимичных выражений, с помощью которых немцы объясняются в любви, так как для немецкого менталитета подходит   более сдержанные варианты: ‘Ich mag dich’/ ‘Ich habe dich lieb’)/ ‘I love you’, - является своего рода вербализованным ритуалом, в исполнение которого каждый вкладывает свое понимание формулы признания и, соответственно, наполняет его своим, личным, ведомым только ему содержанием.  Значение говорящего приобретает настолько “таинственный” смысл, что вряд ли найдется человек, способный передать другими словами те чувства, которые он испытывает, произнося эту фразу.

Условимся, что в дальнейшем мы будем подходить к анализу обозначающих и описывающих понятие “любовь” предикатов несколькими путями:

 

Понятие “любовь”

 

 

Обозначение

 

‘любить’/’lieben’

отношение

‘любить’/’lieben’

состояние

‘любить’/’lieben’

поведение

Остановимся на том, как может быть оформлена в сравниваемых языках характеристика основных глаголов ‘любить’ и ‘lieben’ c точки зрения эмоционального отношения. Будем исходить из представления о шкале оценки [‘не очень любить’  « ‘любить’  « ‘очень любить’]. Сфера глагола ‘любить’ определяется в такой интерпретации как нейтральная, или нулевая. Группы же сфер ‘не очень любить’ и ‘очень любить’ относительно малочисленны, причем в количественном отношении приоритет принадлежит сфере оценки ‘очень любить’. Прослеживается закономерность: в русском языке обнаружилось большее количество лексических единиц, представленных глаголами, для немецкого языка характерно наличие большего количества фразеологизмов и идиоматических сочетаний.

Приведем примеры: (1) - ‘не очень любить’  ® русск.: ‘нравиться’, ‘симпатизировать’, ‘увлекаться’, ‘тянуться’, ‘оказывать знаки внимания’, ‘тащиться’, ‘прельститься/прельщаться’, ‘привлекать’, ‘обворожиться’, ‘неровно дышать в чью-либо сторону’; нем.: ‘gefallen’, ‘symphatisieren’, ‘(an)hngen’, ‘reizen’, ‘sich bezaubern’, ‘gernhaben’, ‘mgen’, ‘liebhaben’, ‘den Hof machen’;(2) - ‘очень любить’  ® русск.: ‘обожать’, ‘боготворить’, ‘сростись’, ‘прикипеть’, ‘дышать-не надышаться’, ‘молиться на кого-либо’, ‘обожествлять’, ‘умирать по кому-либо’, ‘угорать по кому-либо’, ‘свет клином сошелся на ком-либо’, ‘души не чаять в ком-либо’, ‘отдать свое сердце кому-либо’, ‘убиваться’; нем.: ‘verhimmeln’, ‘vergttern’, ‘anbeten’, ‘sich Hals ber Kopf verlieren’, ‘an j-n einen Narren gefressen haben’, ‘j-s Bild im Herzen tragen’, ‘j-m ans Herz gewachsen sein’, ‘unverschmt in der Liebe sein’, ‘j-n begehren’, ‘anhimmeln’, ‘anschmachten’.

Особое разнообразие оттенков эмоций при описании любви и ее оценки в обоих языках представлено наречиями и прилагательными. Сфера их употребления распространяется от номинации типа любви , когда обозначается ее  направленность от субъекта (как, например, ‘братская любовь’, ‘родительская любовь’, ‘материнская любовь’, ‘elterliche Liebe’) до противоречивых, даже пародоксальных номинаций: ‘горькая любовь’, ‘злая любовь’, ‘любить нахально’, ‘любить лицемерно’, ‘schwarze Liebe’, ‘bitterssse Liebe’, ‘unglcklich lieben’.

Очевидно, что все добавочные средства авторизации ( спецификации под авторским углом зрения) оценок, ставших стереотипными, не могут быть употреблены с большинством гипонимов, в то время, как легко сопровождают нейтральные для нашего случая ‘любить’ и ‘lieben’: ср. русск. - ‘очень/ сильно/ жутко/ страшно/ до безумия и т.п. любить’; нем. - ‘sehr/ stark/ furchtbar/ unausgesprochen usw. lieben’. Но никак не согласуются сочетания типа *‘очень/ сильно обожать, прельщать, очароваться’, аналогично и в немецком языке *‘sehr vergttern’, *‘stark reizen’, *‘furchtbar anbeten’. Конечно, модализированность слова находится в прямой зависимости от неочевидности, скрытости оценочного отношения: чем имплицитнее оценка, тем сильнее ее влияние на употребление соответствующего слова: ‘очень сильно, ужасно, чертовски нравиться’, ‘sehr stark, furchtbar gefallen’.

Разумеется, что модус эмотивности, заключенный во внутренней форме каждой отдельно взятой лексической единицы, отнесенной к группе предикатов эмоционального отношения, будет различным - от нулевого, как, например, ‘нравиться’, ‘gefallen’, до экспрессивного ‘втюхаться’, ‘sich vergaffen’ - в силу разных причинно-следственных связей, имплицитно кодируемых словом: ‘(с)жечь кого-либо любовью’ = ‘любить кого-либо так сильно, что Х не может устоять против этой силы, как если бы он не мог спокойно переносить физическую боль от ожога’; ‘j-n vor Liebe auffressen’ = ‘любить кого-либо так сильно, страстно, что не в силах подавить в себе желания обладать У-ом так, как если бы Х мог съесть У-а - физическая страсть подавляет духовное начало во взаимоотношениях’.

В Главе II  ( часть 1, стр.    ) мы уже упоминали о речевой интерпретации отношения говорящего к тому или иному явлению внутреннего мира человека. Наиболее сложным с психо-лингвистической точки зрения является выбор субъективной эпистемической характеристики высказывания говорящего при описании отношений других субъектов наблюдения (третьих лиц), так как именно здесь “высвечивается” эмоциональное качество информации, на основе которой высказывание было сформировано. Именно в этой области, как ни в какой другой, язык стремится отразить максимальный диапазон чувств/ эмоций, связанных с проявлением любовных переживаний объектов оценки. Это стремление языка - превратить нейтральное в эмоционально значимое - здесь наиболее активно.

Например, эмотивное кодирование такого взаимотношения между мужчиной и женщиной, как “ухаживание” оформляется в русском языке рядом гипонимов как с положительными, так и с отрицательными оценочными признаками: ср.: ‘носить на руках’ (+) и ‘носиться, как дурак с писаной торбой/как курица с яйцом’(-); ‘пылинки сдувать’(+)  и ‘нянчиться’(-); ‘лелеять’(+)  и ‘облизывать’(-).

Причем единиц с отрицательной имплицитной оценкой намного больше в количественном отношении, чем с положительной. К этой же группе мы относим глаголы ‘валандаться’, ‘волочиться’, ‘приволокнуться’, ‘донжуанствовать’, ‘амурничать’, ‘ловеласничать’, ‘гоняться’, ‘бегать’, ‘путаться’, ‘ухлестывать’, ‘зариться’ и др. В этих единицах “работает” общий модус дополнительной квантитативной и связанной с ней квалитативной оценки: ‘вести себя неким образом, проявляя в своем поведении влюбчивость, оказывая объекту знаки внимания в неподобающей/ должной, по мнению говорящего, форме, а это плохо/хорошо, ибо свидетельствует о (не)серьезности, легкомыслии Х-а’.

Группа гипонимов, характеризующих состояние “влюбленность” также условно можно разделить на две подгруппы с качествнными оценками одобрения/неодобрения. Такие лексические единицы, как, например,‘болеть’(+),‘умирать’(+),‘гореть/сгорать’(+),‘жалеть’(+),‘сохнуть’(+) и др.  в русском языковом сознании связываются, как правило, с пониманием, сочувствием и даже состраданием к тем чувственным сторонам явления, которые, с точки зрения говорящего, проявляются во взаимоотношениях людей: душевные муки, страдания, тоска, печаль и т.п. А эти эмоции в русском менталитете однозначно оцениваются положительно: ‘умирать от любви’ = ‘выражение крайней степени состояния влюбленности, когда душевные переживания граничат с физическим недугом, нездоровьем и Х-у требуется поддержка, участие, однако это хорошо, ибо такая любовь заслуживает понимания, уважения и т.п., так как она истинна (сильна, крепка, откровенна)’.

Гипонимы с отрицательной оценкой и в этой семантической группе более многочисленны: ‘втюхаться’, ‘втюриться’, ‘втрескаться’, ‘помешаться’, ‘закрутить/закружить(ся)’, ‘привязаться’, ‘прицепиться’, ‘присосаться’, ‘шашни заводить’, ‘вешаться’, ‘виснуть’, ‘прилепиться’, ‘влезть (в душу)’ и др. Очевидно, что русским менталитетом однозначно осуждаются такие проявления во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, как назойливость, легкомыслие, безответственность, нескромность, откровенная демонстрация эмоций. Именно такие оценочные признаки имплицитно присутствуют, на наш взгляд, в названных эмотивах.

Положительно русским языковым сознанием оценивались и оцениваются проявления влюбленности мистического характера: ‘околдовать/ околдовывать’, ‘очаровать/ очаровывать’, ‘одурманить’, ‘погубить’, ‘пленить/ пленять’, ‘присушить’. Такая лексика поэтического, высокого внутреннего содержания может употребляться сегодня и в ироническом, шутливом контексте, однако традиционно она не несет в себе дерогативной оценки. Хотя здесь, следуя законам лингвистической объективности, необходимо упомянуть, что современные положительные ассоциации, связанные с этими лексическими единицами, выражаются словами, восходящими к этимону с отрицательной коннотацией: ‘очаровать/ очаровывать’, ‘обворожить/приворожить’, ‘обаять’ от ‘чары’ = ‘колдовство, обман’, ‘ворожить’ = ‘колдовать’, ‘баять’ = ‘заговаривать’; ‘пленить/ пленять’, ‘привлекать’, ‘восхищать’ от ‘плен’ = ‘добыча,ограбление’, ‘хытати’ = ‘хватать, похищать’. Как видим, эти и подобные им лексические единицы потеряли связь с исконным значением и, следовательно, утратили изначальную эмоциональную, этическую, эстетическую, утилитарную и нормативную оценки.

Немецкое языковое сознание оценивает проявление любовных отношений несколько по-иному.

Для сравнения возьмем ту же группу - “ухаживание”. В немецком языке можно выделить формально эквивалентые русским вариантам параллели. Выражение‘j-n auf den Hnden tragen’ = ‘носить на руках’, как и в русском языке имеет положительную коннотацию. Однако для него не существует гипонима с отрицательной оценочной семантикой. Расхождения наблюдаются в оценке глаголов ‘verhatscheln’ (-), но ‘hegen’ (+) = ‘лелеять’ (+); ‘den Hof machen’(+), но ‘flirten’ (-) = ‘волочиться’(-).

В немецком языке отсутствуют предикаты эмоционального поведения типа ‘донжуанствовать’, ‘ловеласничать’, ‘амурничать’, когда отсылка к распространенному литературному (историческому) персонажу имеется во внутренней форме. Хотя, разумеется, и в немецком языке “маски-типажи” (термин И.И.Сандомирской) являются лексическими единицами для обозначения соблазнителя - ‘Casanova’, дамского угодника, ухажера - ‘Lovelace’, возлюбленной - ‘Dulzinea’. Они имеют в контексте обычно шутливый, иронический оттенок и употребляются в речи ограниченной группой носителей языка - образованными людьми, знакомыми с классическими произведениями мировой литературы.

Относительно многочисленна в немецком языке группа предикатов эмоционального поведения, маркированных отрицательной оценкой поведенческого стереотипа “ухаживание”. Сюда мы относим глаголы  и словосочетания типа ‘anbndeln’, ‘nachlaufen’, ‘seine Finger von j-m nicht lassen’, ‘anmachen’, ‘anturnen’, ‘anschmachten’ и др. Очевидно, что подобные предикаты являются образованными от нейтральных глаголов общего типа, не несущими никакой эмоциональной/оценочной информации. Но приставки ‘an-’, ‘nach-’ и некоторые другие создают в значении глаголов модус оценочности в дополнение к абсолютно иным значениям, чем те, которые составляют внутреннюю семантическую основу исходных глаголов.

Предикаты данного семантического ряда (эмоционального поведения) выражены в русском языке гораздо большим количеством единиц (гипонимов), чем в немецком. Немецкий язык не стремиться вербализовать нюансы  любовных отношений, ограничиваяcь новообразованиями от нейтральных глаголов общего типа и широтой семантики словарного состава. Тем самым сокращаются антроморфные связи с реальным миром. Это, в свою очередь, позволяет сделать вывод о том, что наличие эмоциональной информации в лексических единицах русского языка уже по сравнению с немецкими широкозначимыми коннотациями отдельных слов (cм. Часть I настоящей главы).

Это наблюдение подтверждает и третья, довольно обширная, группа выделенных нами лексических единиц, описывающих понятие “любовь”, - предикаты эмоционального состояния. Следует отметить, что трудность их выделения из общего числа анализируемых единиц заключается в том, что семантический признак, по которому мы относим эти единицы к предикатам эмоционального состояния, довольно неустойчив (термин “неустойчивый семантический признак” принадлежит А.Зализняк в: 1992) , то есть, попадая в противоречащий контекст, он легко исчезает.  Частично мы уже затрагивали эту проблему в начале этой части нашего исследования, когда говорили о возможности отнести ту или иную единицу одновременно к разным группам, описывающим эмоциональные реакции человека.

Предикаты эмоционального состояния, описывающие “любовь” как явление внутренней жизни человека, предоставляют множество примеров неустойчивых семантических признаков. Такова, в частности,  положительная оценка пропозитивного глагола ‘умирать’. Слово ‘умирать’, само по себе не несущее никакой оценки, оказавшись в позиции дополнения при ‘умирать’, придает ему оценку (+):‘Она умирает по нему’ = ‘очень любит’; ‘Я бы умер ради нее’ = ‘ все сделал бы ради нее’; ‘Мы не ожидали, что она будет так страдать от разлуки с ним: она буквально умирает’ = ‘очень болезненно переносит одиночество’. Между тем, в контексте с явно выраженной отрицательной оценкой это свойство глагола ‘умирать’ легко подавляется : “Он (Мцыри) знаком пищу отвергал и тихо, гордо умирал... (М.Ю.Лермонтов).

Примеры с глаголом ‘умирать’  демонстрируют также, как легко некоторые предикаты, описывающие внутренний мир человека, могут “перекочевывать” из одной группы в другую. В наших примерах в первом случае мы имеем дело с описанием эмоционального отношения, во втором - эмоционального поведения, в третьем - эмоционального состояния. Таких примеров в обоих сравниваемых языках множество. В дальнейшем, чтобы избежать повторения, мы откажемся от объяснений, почему та или иная лексическая единица упоминается нами в двух, а иногда и в трех выделенных группах одновременно. Причина тому - неустойчивый семантический признак предикатов, описывающих эмоциональный мир человека.

Дополним эту мысль рассуждениями о том, что выделение крупных повторяющихся компонентов значения, как известно, позволяет построить соизмеримые описания одного и того же круга слов из разных языков. Описание неродного языка через призму родного может принести больше вреда, чем пользы, навязывая неродному языку не свойственные ему черты. Особенно легко впасть в этот грех, когда речь идет о такой трудноуловимой материи, как лексическое  значение, и когда оно прослеживается на большую глубину. Понятно, что исследователь, для которого описываемый язык не является родным, невольно склонен “вчитывать” в него те противопоставления, с которыми он сталкивается в родном языке, и одновременно подвергается опасности упустить такие особенности языка-объекта, для которых нет аналогов в языке-источнике.

Чтобы избежать вероятных ошибок при сопоставительном анализе передикатов эмоционального состояния, описывающих понятие “любовь”, мы  старались переосмыслить противоречащий признак и/или найти его изменения в семантической структуре элементов контекста. Например, в тексте “...он (Ганин - Л.В.) чувствовал, как бессмысленная нежность, - печальная теплота, оставшаяся там, где очень мимолетно скользнула когда-то любовь, - заставляет его прижиматься к ...резине ее губ” (Набоков, 1990: 11) описывается состояние героя, разлюбишего свою подругу и мучающегося от продолжающейся связи с ней. Об эмоциональном состоянии героя сигнализирует глагол ‘чувствовать’, об эмоциональном отношении - единицы ‘бессмысленная’, ‘печальная теплота’, ‘резина’, об эмоциональном поведении - ‘заставляет прижиматься’ (то есть действие происходит помимо воли героя) ® все настоящее состояние героя определяется прошлым состоянием, отношением, поведением - ‘мимолетно скользнула любовь’ = речь идет о непродолжительном, тоскливом, скучном романе двух очень одиноких людей.

Мы относим к группе предикатов эмоционального состояния “любовь” и такие, которые опосредованно характеризуются этим признаком: русск. - ‘печалиться’, ‘сохнуть’, ‘горевать’, ‘кручиниться’, ‘томиться’ и т.п.; нем. - ‘qulen’, ‘krank sein’, ‘verrckt sein’, ‘stnen nach j-m’ и т.п.

К группе предикатов эмоционального состояния, описывающих любовь в русском и немецком языках, мы относим и лексико-фразеологические единицы, включающие некоторые разряды существительных типа‘смерть’, ‘сердце’, ‘ум’, ‘душа’, ‘der Tod’, ‘das Нerz’, ‘die Seele’. Ср.: ‘потерять голову/ разум от любви’ = ‘den Kopf/ den Verstand verlieren’; ‘любить до смерти (= очень сильно)’ = ‘ttlich lieben’; ‘сердце гложет из-за кого-либо’ = ‘es drckt j-m das Herz ab/ es bohrt am Herzen’; ‘сердце/ душа млеет/ тает при мысли о ком-либо’ « ‘das Herz luft/ geht ber’; ‘на сердце теплеет при мысли о ком-либо’ « ‘das Herz geht auf/ j-m wird (es) warm ums Herz’. Отметим, что эта группа предикатов эмоционального состояния, по нашим данным, наиболее многочисленна  в обоих сравниваемых языках по сравнению с выделенными нами в семантическом поле “любовь” группами эмоционального отношения и эмоционального поведения и характеризуется в целом (за единичными исключениями) положительной семантической оценкой. Заметим также, что количество их в немецком языке намного превышает число русских предикатов (см. Таблицу 4).

Среди выделенных в этой части нашего исследования групп лексико-фразеологических единиц, презентирующих эмоциональное поведение, состояние и отношение “любовь”, обнаружились и эвфемические обозначения этих категорий внутреннего мира человека.

Под эвфемизмами мы понимаем “эмоционально нейтральные слова или выражения, употребляемые вместо синонимичных им слов или выражений, представляющихся говорящему неприличными, грубыми или нетактичными” (ЛЭС,1990: 590).

Нейтральность употребляемой в эвфемистических  выражениях (словосочетаниях) лексики представляется нам условной. Если говорящий оценивает предмет речи как таковой, прямое обозначение которого может быть квалифицировано адресатом или же квалифицируется самим адресантом как грубость, резкость, неприличие, то логично предположить, что за избирательностью лексики такого рода всегда скрывается некий эмоциональный настрой (например, желание “прилично изъясняться”, смущение, желание определенным образом выглядеть в глазах собеседника и т.д.), обуславливающий выбор эвфемизма.

Известно, что эвфемизации подвергается не всякая речь, а речь, связанная с определенными темами и сферами жизни. Традиционно именно к таким темам относится отношение между полами, и в частности, языковое выражение эмоционального поведения этой сферы жизни человека, причем не в отдельно взятой, а практически во всех развитых культурно-языковых средах. Эту сферу эвфемизации можно назвать личной, так как она касается личной жизни и личности говорящего, адресата и третьих лиц. Ср.: для  ‘находиться в близких, интимных отношениях, в интимной связи, физической близости’ в русском языке имеется целый ряд синонимических просторечных глаголов, не принятых для употребления в обществе : ‘гулять’, ‘валандаться’, ‘ходить’, ‘якшаться’ и т.п. Вместо таковых частотен в употреблении  нейтральные глаголы ‘встречаться’ (‘Они встречаются уже два года’) или ‘быть’ (‘У нас с ним ничего не было’ = имеется ввиду физическая близость). В русском языковом социуме не принято, чтобы говорящий сообщал о себе *‘У меня есть любовник/ любовница’; корректна будет фраза ‘У меня есть друг/ подруга’. Однако при упоминании взаимоотношений третьих лиц возможно, но не  корректно будет звучать: ‘ее любовник/ хахаль’, ‘его любовница/ подстилка’ и т.п. То же можно наблюдать и в немецком языке: всегда предпочтительнее употребление в соответствующей ситуации нейтрального ‘der Freund/ die Freundin’ или даже англицизмов ‘boyfriend’/ ‘girlfriend’ вместо ‘der Liebhaber’ или ‘eine Frau auf Zeit’/ ‘die Kurliebe’ = ‘курортная любовница’.

При возможности возникновения интимных отношений между партнерами в немецком языке существует ставшее клишированным эвфемизмом выражение  ‘fur eine Tasse Kaffee j-n einladen’,  что в прямом смысле в сответствующей ситуации означает ‘предложить кому-либо физическую близость’.

В силу известных традиций, пуризма и табуированности темы русский язык до последнего времени располагал меньшим, по сравнению с немецким, набором слов и словосочетаний, являющихся гипонимами в щекотливой теме личных взаимоотношений (исключением, пожалуй, здесь является бранная лексика, лагерный жаргон, которые мы не включили в сопоставительный анализ, так как этот слой лексического состава русского языка является исключительно русским “национальным достоянием” и не может рассматриваться в сопоставительном плане).

Известно, что, в отличие от обычной лексики, эвфемизмы очень чувствительны к общественным оценкам тех или иных явлений. С этим связана историческая изменчивость статуса эвфемизма в языке и речи: то, что представляется удачным эвфемистическим наименованием одному поколению людей, в следующем поколении может расцениваться как несомненная грубость или, по меньшей мере, бестактность, требующая, в свою очередь эвфемистической замены.

И наоборот: современные эвфемизмы явились бы непристойностью для ушедших поколений. Например: глагол ‘спать’ в смысле ‘иметь с кем-либо интимную близость’ никогда не мог быть употреблен в этом значении в прошлом веке, равно как и ставший сегодня синонимом для этого же значения глагол ‘любить’. В немецком языке глагол ‘schlafen’ = ‘спать’ давно перестал быть эвфемистической заменой для ‘im Geschlechtsverkehr mit j-m  stehen’. В этом значении он сегодня более нейтрален, чем, например, ‘(geschlechtliche) Beziehungen mit j-m haben’, равно как и глагол ‘lieben’, употребляющийся в одном из своих значений ‘иметь с кем-либо интимную связь’. Эвфемистической заменой для ‘вступить с кем-либо в интимные отношения’ служит в немецком языке и нейтральный глагол ‘anfangen’, правда, в этом случае происходит замена управления с ‘+ Akk’ на ‘+ mit D’.

Для удобства, и чтобы наглядно подытожить изложенное, мы свели проанализированный в этой части нашего исследования языковой материал в таблицу 4.

Для всех трех проанализированных нами в этой части нашего исследования групп лексических единиц, описывающих понятие “любовь” в русском и немецком языках (предикаты эмоционального отношения, предикаты эмоционального поведения, предикаты эмоционального состояния, эвфемизмы интимной сферы поведения), выделились три типа отношений между сравниваемыми языковыми средствами по принципу наличия эквивалентности эмоциональной информации и оценки (то есть различных коннотаций) в каждой из рассматриваемых лексических единиц в двух языках:

1) эквивалентности - лексические единицы содержат равноценную эмоциональную информацию и оценку, как, например, в парах: ‘нравиться’ = ‘gefallen’, ‘обожать’ = ‘anbeten’, ‘боготворить’ = ‘vergttern’, ‘бегать’ = ‘nachlaufen’ и т.п.;

2) включения - лексическая единица в одном из сравниваемых языков шире/ уже по наличию коннотаций в своей внутренней форме. Причем здесь могут прослеживаться различия в семантической оценке. Например:  нем.: ‘anbndeln’ “включает” в себя признаковые характеристики (легкомыслие, ни к чему не обязывающее ухаживание) сразу всех русских глаголов  ‘заигрывать’, ‘заводить шашни’, ‘амурничать’, каждый в отдельности из которых  различается в нюансах коннотативной информации. Аналогично: ‘anmachеn’ — ‘приставать с ухаживаниями’, ‘клеить’, ‘кадрить/ закадрить’; ‘verhtscheln’ — ‘лелеять’, ‘холить’, ‘баловать’, ‘изнежить’ и т.п. Для русского языка характерна конкретизация обозначения эмоционального поведения по сравнению с немецкими более широкими значениями отдельных слов, наполненными  более общими характеризующими его  признаками;

3) пересечения — сравниваемые лексические единицы двух языков содержат эквивалентную коннотативную информацию, но неэквивалентные образные ассоциации : ‘покорить чье-либо сердце’ = ‘j-s Herz stehlen’ (*‘украсть чье-либо сердце’) ® ‘сдаться, полюбить’/ ‘заставить кого-либо любить’; ‘свет клином сошелся на ком-либо’ = ‘j-s Bild im Herzen (auf der Grund der Seele) tragen’ ((?)‘носить чей-либо образ в сердце/ в душе’) ® ‘никого не замечать, не помнить, кроме Х’ ; ‘болеть кем-либо’ = ‘liebeskrank sein’ ® ‘очень любить кого-либо, любить до боли, страдая и мучаясь’ и др.

Понимание и изучение эмоциональной и оценочной информации, имплицитно заложенной во внутренней форме слова, необходимо для эффективной организации общения на иностранном языке и, конечно же, для адекватного восприятия текстов, рассчитанных на иностранную аудиторию, когда при переводе возникают трудности осознания семантической структуры лексической единицы, и следовательно, точной (что практически невозможно) передачи эмоциональной информации и различных коннотаций.

Так как сами по себе коннотативные признаки в обозначении того или иного явления чувственного мира человека не могут дать достаточно полного ответа на вопрос о его лингвокультурологической интерпретации определенным языковым сознанием, то логичным представляется рассмотреть концептуальные метафоры, используемые при описании любви в русском и немецком языках. Об этом речь пойдет в следующей части данной главы.

3. Метафорика языковых средств, презентирующих понятие “любовь”

Соображения по поводу того, что личностные знания  индивида есть знания общего “мира культуры”, получившие собственное осмысление современного человека и ставшие своего рода итогом его личной внутренней работы, а не принятые догматически, определили исходные задачи этой части нашего исследования: выбор в качестве конкретного предмета анализа метафоры, метафорического образа - одной из основных форм культуры.

Метафора, понимаемая как общая схема тропа, представляет собой один из важнейших культурных механизмов - смыслообразование и консервацию смысла (его рутинизированную передачу, сохранение). В этом, последнем, значении (средства трансляции семантической традиции) метафора - обычный предмет разборов и наблюдений в риторике и литературоведении. Но в качестве механизма смыслообразования, схемы многопланового синтезирующего действия, образующего новое семантическое и социальное качество посредством соотнесения различных контекстов (и, соответственно, взаимодействия с носителями этих контекстов, референтными партнерами), метафора  в последнее время все чаще становится предметом анализа и исследования в лингвистике (см.: Арутюнова, 1978, 1979; Телия, 1978, 1988; Гудков, 1994; G.Kunz, 1982; H.Kubczak, 1978; W.Kller, 1975; Z. Kvesces,1984; H.-J. Diller, 1991 (настаивающий на концептуально-метафорическом подходе в изучении лексико-семантических категорий вообще) и мн.другие).

Немало теоретиков слова были захвачены магией этого образования, патетически описывали его действие. Вот, например, как пишет о метафоре Х.Ортега-и-Гассет: “ Метафора...- наиболее богатая их тех потенциальных возможностей, которыми располагает человек. Ее действенность граничит с чудотворством и представляется орудием творения, которое Бог забыл внутри одного из своих созданий...” (цит. по: Гудков, 1994: 145).

“Метафора - троп или фигура речи, состоящая в употреблении слова, обозначающего некоторый класс предметов, явлений, действий или признаков, для характеризации или номинации другого объекта, сходного с данным в каком-либо отношении. Метафора предполагает использование слова не по его прямому назначению, вследствие чего происходит преобразование его смысловой структуры” (Арутюнова, 1979: 140-141).

В наши задачи не входит анализ собственно теорий метафоры. Исследования метафоры уже давно вышли за рамки филологии, риторики и лингвистики. Упомянем лишь, что, начиная с 30-40-ых годов нашего столетия, метафора рассматривается психоаналитиками, специалистами по методологии, культурологами, психологами и другими исследователями как образования, позволяющие синтезировать различные значения и использовать их в эвристических целях, для построения моделей, для перевода одной системы образных значений в другую(ие).

Существующие в настоящее время теории метафоры в основном сводятся  к рационалистической (см., например: Гудков, 1994) и к психологической интерпретации (см., например: Мезенин, 1983) данного явления. Наречение имени, как известно, - акт так или иначе мотивированный. Метафоризация как один из способов имянаречения  процесс более сложный. Это не простой акт “перенесения существующих слов на новые понятия”, а глубокое внутреннее семантическое преобразование слова, выходящее за обычные его семантические границы (эта мысль становится совершенно очевидной при рассмотрении метафорических образов, положеных в основу чувственного восприятия мира человеком, когда нет и не может быть никаких сходств с предметным миром, окружающим человека, - ведь, действительно, как невозможно “увидеть”, “потрогать”, “пощупать” любовь, например, так нельзя, казалось бы, соотнести ощущения, испытываемые с ней, с уподобляемыми ей предметами и/ или явлениями (пожар, пламя, огонь, оковы и т.п.). Мотивировка оказывается в данном случае порой необоснованной и любые соотнесения с предметным миром настолько относительны, что возникает иллюзия полной самостоятельности существования образа в чувственной интерпретации человеком картины мира. Однако это не так, если язык “дает добро” на существование определенной формы сходства и закрепляет ее в метафорическом переносном значении конкретного слова).

Исследователи метафоризации опираются на семантическую двуплановость метафоризированного слова, возникающую на базе взаимодействия лексических значений слова (Черкасова, 1968; Телия, 1988: 42; Aitchison, 1992 и др.).

Как показали исследования по семантике метафоры, комбинации опорных понятий и ассоциативно-образных представлений “ не уникальные и не случайные соединения: как правило, они составляют регулярные по смыслу парадигмы при опорных наименованиях” (Телия, 1988: 178).

Многие исследователи, занимающиеся изучением механизмов метафоризации конкретной лексики, обратили внимание на абстрактную лексику, в том числе и на лексику эмоций.

В одних работах раскрывается образная основа этой лексики, обуславливающая своеобразие ее семной структуры и функционирования ( подход от образа эмоций к лексике, несущей этот образ). Интересны в этом плане исследования Н.Д.Арутюновой (1978, 1988), С.М.Мезенина (1983), В.Н.Телия (1986, 1988), G.Kunz (1982), W.Killy (1981) и многих других. Результатом их исследований стало утверждение, что пополнение лексики непредметного мира, в том числе мира чувств, осуществляется прежде всего за счет ассоциативного отталкивания от наглядных образов, за счет конкретной лексики. В итоге происходит сближение конкретного и абстрактного, существующего в действительности и вымышленного (Телия, 1988: 182).

В нашем случае, когда речь идет о сопоставлении языкового материала в двух языках, следует, видимо, уточнить общую суть подхода к классификации метафорических образов. Понятно, что сами языковые единицы - слова, словосочетания - образностью не обладают. Их отношение к явлениям объективной действительности носит знаковый характер. Следовательно, целесообразно выделить:

1) ассоциативную мотивированность: образ обычно предметен, имеет зрительную опору (человек привык считать, что сердце орган любви, душевных переживаний, страданий и т.п., а глаза - зеркало души; сердце и душа (хотя последняя, конечно же, не может иметь зрительную опору) для носителя русского языка - то, в чем “материализуется” любовь: ср.: ‘отдать свое сердце’, ‘душа/ сердце болит по ком-либо’, ‘ души не чаять в ком-либо’. В немецком языке любовь ассоциируется с сердцем, душа же практически “не участвует” в создании образа любви);

2) интернациональные, национальные фольклорные образы и образы-реалии (термин А.А.Брагиной), требующие экстралингвистичнкого рассмотрения, культурно-исторической осведомленности (любовь —  яблоко = символ библейского понимания любви , продолжения жизни и греха во многих культурах); образы литературные требуют знания “вертикального контекста”, то есть литературного контекста (в русском языке ‘Ярославна’ (‘ждет, как Ярославна’) - образ верной, преданной, любящей женщины - не может быть понятен носителю другого языка без знания произведения “Слово о полку Игореве”. Ср. также ‘Пенелопа’ - в древнегреческой мифологии свой образ женской преданности и верности; или ‘Ловелас’ из романа Ричардсона “Кларисса” - образ сердцееда, мучителя женских искренних чувств);

3) образы, возникающие на основе предметной или цветовой символики (красная роза = рыцарский символ любви: с готических времен в иконографии христианства красный цвет связывался с понятиями Бога, любви, страдания и жертвенности, цветок - всегда символ жизни, в то время, как в раннем иудаизме любовь и страдание связывались с белым цветом; отсюда - часто в православии белая роза символизирует любовь к ближнему.

Очевидно, что образ необходимо рассматривать в двух аспектах: экстралингвистическом vs  лингвистическом, предметном   vs словесном. Чем индивидуальнее образ (его смысл не обобщен и не зафиксирован словарями), тем более требуется экстралингвистических и собственно лингвистических знаний.

Мы опираемся на положение о том, что всякое образное употребление слова уже эмоционально, потому что образность есть стремление речи к усилению наглядности восприятия, а восприятие вызывает не только мысль, но и чувство. Метафоры и сравнения производят эмоциональное впечатление, во-первых, потому, что сами они обычно бывают результатом эмоционального отношения к выражаемому факту, и, во-вторых, потому, что в них тот или иной признак  выражаемого предмета или явления в результате образного отождествления с другими представляется в усиленном виде, и это неизбежно воздействует на чувства говорящего и слушающего (Савченко, 1980: 26-27).

Ассоциации, как известно, - сущности универсальные (Телия, 1986: 94). Вокруг каждого слова возникает целое семантическое поле смыслов, на которое оказывает воздействие образ жизни и быта народа в прошлом и настоящем, особенности культуры. Ассоциации отражают и те ценностные стереотипы, которые сложились в сознании людей относительно эмоций человека. По данным словаря ассоциативных норм русского языка “русская любовь” включает в себя разнообразие качественных характеристик этого чувства (‘любить’ ® сильно, крепко, безумно, очень, горячо, страстно, без памяти, красиво, пламенно, романтично), временные характеристики (‘любить’ ® до гроба, до последнего вздоха, со школьных лет, долго, вечно), причинно-следственные отношения (‘любить’ ® плакать, кричать). Чувство любви может восприниматься русскими в цвете (‘любить’  ® светлое, белое). Объектом любви у носителя русского языка может быть и пища (‘любить’ ® фрукты, компот, поесть) в то время, как для носителя немецкого языка пища не ассоциируется с глаголом ‘lieben’,  в этом смысле предпочтение отдается словосочетаниям ‘gern essen’, ‘gern trinken’ или абстрактно-собирательному существительному ‘die Essgewohnheit’. В русском языковом сознании ярко выражены отношения противопоставления: ‘любить’ - ‘ненавидеть’ - самая частотная ассоциация у глагола ‘любить’). Русские информанты выдают целый ряд парадигматических реакций, по-разному отражающих семантику глагола ‘любить’: обожать, уважать, очень нравиться, целовать, обнимать, ласкать.

Несмотря на то, что словесные ассоциации индивидуальны, субъективны, они вместе с тем актуализируют весь лексический компонент речевой способности человека, в том числе и лингвокультурные особенности носителей языка.

Универсальные и культурно-специфические аспекты метафоры, возможно, должны частично совпадать. К примеру, физиологически ‘гнев’, ‘ярость’ включают в себя ‘горячность’, ‘пыл’, так что неудивительно обнаружить другие концепты с такими же ассоциациями.  Более того, одно время ‘горе’, ‘печаль’, как и ‘гнев’ рассматривал как ‘жар’, ‘зной’, ‘горячность’ (см. об этом в: Aitchson, 1991: 35). В наши дни представление о ‘знойном горе’ (“Denk nicht in deiner Drang als Hitze, dass du von Gott verlassen seist” (Bach, Cantata 41) (цит по: Aitchson, там же)) кажется непонятным и неуместным в современных концепциях-представлениях о горе, как о чем-то холодном, мрачном, сером. Что же касается любви, то ее культурно- образная специфика в обоих языках зиждется прежде всего на представлениях, связанных с ‘пламенем’, ‘жаром’, ‘огнем’, ‘горением’ ( ср.: русск. - ‘сгорать в пламени любви’, ‘жечь любовью’, ‘пожар сердца’; нем. - ‘Liebesglut’, ‘Feuer und Flamme sein’, ‘verbrennen’.

Анализ языкового материала подтвержает, что модель любви строится в сознании носителей языка на основе культурной специфики. Об этом в свое время очень хорошо писал Z.Kveсses (1988). Автор исследования рассматривает концептуальную, понятийную модель любви и проверяет некоторые характерные метафоры в английском языке. Метафора “вместилище”, “сосуд” (‘she was filled with love’, ‘her fillings overflowed’ - ср. в русском: ‘она была полна любви’, ‘чувства переполняли ее’) соединяется с другими, весьма специфичными в культурном отношении, такими, как ‘любовь - питательное средство’ и ‘любовь - пища’ (Сопоставим в русском языке: ‘он жаждет любви’, ‘он изголодался по любви’, ‘она - лакомый кусочек’, ‘он(а) - пожиратель(ница) сердец’, ‘его(ее) поцелуи слаще вина/ меда’; в немецком языке: ‘sie wurde liebeshungrig’, ‘er hat an ihr einen Narren gefressen’, ‘er trank ihre Ksse’).

В русском языке существует метафорический образ ‘любовь - дыхание’: (‘он не надышится на нее’, ‘она неровно дышит в его сторону’, ‘от пылинки с нее сдувает’), который никак не отражен  немецким языковым сознанием. Полагаем, что в этом случае имеет место специфическое переосмысление свойственное только русскому менталитету: действительно, ‘дыхание’ ® ‘дышать’ ® ‘душа’.

Здесь следует отметить, что вся картина описания любви может развиваться по двум “сценариям”, которые создают люди в процессе приобретения опыта любовных отношений: один - романтический, второй - обыденный, приземленный. В первом, как правило, превалирует возвышенная, метафорически разнообразная лексика (‘летать на крыльях’, ‘отдать свое сердце’, ‘обожествлять’), во втором - просторечная, часто вульгарная, сниженная (‘ходить хвостом’, ‘гоняться’, ‘cохнуть’, ‘снюхаться’).

Метафорическое использование слова предполагает его моносемизацию, выдвижение на первый план какого-то одного компонента значения (или, наоборот, субстанциональный синтез семантической структуры для выделения неразложимого смысла). Как показала Н.Д.Арутюнова, характеризующее и метафорическое употребление слова естественно связано с предикатной позицией (Арутюнова, 1979: 149). Для семантических зон наиболее активных групп предикатной лексики характерно то, что, с точки зрения, среднестатистического носителя языка они находятся на периферии языкового сознания. Поэтому они не отягощены внутренней сложностью. (Этим объясняется, видимо, определенная легкость метафоризации разного рода “экзотизмов”. Так, употребление слова ‘репейник’ в смысле ‘назойливого обожателя, поклонника’ характерно для представителей “внешней” культуры. Для жителя пустыни, знакомого со многими видами колючих растений и с их многочисленными признаками, было бы затруднительно сконцентрироваться на этой единственной семе (репейник — прилипает, цепляется).

С другой стороны, активное использование в предикатной позиции лексики основного словарного состава (ср. многочисленные производные слова типа ‘привязанность’, ‘дарить (любовь)’, ‘сумасшедший (от любви)’ и т.д.) объясняется их “утрамбованностью”, “переваренностью” в языковом сознании - тоже своеобразной моносемизаций, четкостью значения. Это как бы аксиомы языкотворческого процесса.

Таким образом, подход к анализу лексики от образа, ассоциирующегося с эмоциями, позволяет выявить и саму систему образов, и обнаружить универсальные ассоциации и национально-культурные особенности их репрезентации.

В других работах, посвященных метафоре, анализируются лексико-семантические группы слов, преимущественно глаголы, развивающие метафорически-производные значения,  которые воплощают образное представление об эмоциях (подход  от лексики в ее исходных значениях к лексике во вторичных метафорических значениях). Такой подход прослеживается в работах Ю.Д.Апресяна (1974, 1995), Д.Н.Шмелева (1973), Л.Г.Бабенко (1990) и других. В данном случае исследователи выделяют лексико-семантические группы слов, развивающие метафорически-производные значения, призванные отображать эмоции человека. К ним относятся глаголы разнообразного физического воздействия на объект (разрушения, уничтожения, созидания), вертикального перемещения, физиологического состояния, жизни-существования и прочее. Параллельно выявляются образы, порождаемые употреблением этой лексики.

Так, Л.Г.Бабенко, опираясь на множество вторичных метафорических значений, отображающих эмоции, рассматривает исходные лексико-семантические группы слов, порождающие эти значения.  В частности, образ любви создается лексикой ‘горения’ и ‘огня’ (‘огонь’, ‘пламенный’, ‘пламень’, ‘пылать’, ‘жар’, ‘пыл’ и др.), ‘кипения жидкости’ (‘кипеть’, ‘прикипеть/ прикипать’), ‘соединения’ (‘прилепиться/ прилепливаться’, ‘липнуть’, ‘срастись’), ‘каузативного движения’ (‘притянуть/ притягивать’, ‘увлечь’, ‘закружить’, ‘закручивать’, ‘вешаться’) (Бабенко, 1990: 215).

Пойдя по этому же пути, мы попытались проанализировать лексику любви в немецком языке, чтобы ответить на интересующий нас вопрос, свойственны ли подобные закономерности и немецкому образу любви. Оказалось, что в немецком языке образ любви также может быть представлен лексикой ‘огня/ горения’ - ‘brennend lieben’, ‘sich verbrennen/ j-n durch Liebe verbrennen’, ‘Feuer und Flamme fur j-n sein’; ‘соединения’ - ‘sich binden an j-n’, ‘von j-m gefesselt sein’; ‘каузативного движения’ - ‘j-m den Kopf verdrehen’, ‘sich zerreissen nach j-m/ wegen j-m’.

В немецком языке образ любви никак не представлен лексикой ‘кипения жидкости’. С другой стороны, приведенные примеры из немецкого языка отнюдь не являются эквивалентами примерам русского языка. В данном случае значения лексических единиц в двух языках  пересекаются лишь отчасти: ‘горение’: ‘воспылать (любовью, страстью)’ — ‘горение’: ‘sich verbrennen’; ‘соединение’: ‘привязаться к кому-либо’ — ‘соединение’: ‘sich binden an j-n’; ‘боль, страдание’: ‘сердце надрывается по кому-либо’ — ‘каузативное движение’: ‘sich zerreissen’; ‘тепло’: ‘становится тепло на сердце’ — ‘каузативное движение’: ‘das Herz geht auf’; ‘кипение жидкости’: ‘прикипеть к кому-либо’ — ‘соединение’: ‘an j-n hangen’.

В свою очередь, в русском языке образ любви не может быть представлен лексикой, характерными признаками которой являются признаки животного без конкретной ссылки на его имя. В немецком языке образное описание любовных переживаний может быть выражено глаголами ‘herumschwnzeln’, ‘sich festsaugen’, ‘sich anspinnen’, ‘fressen’, ‘ankratzen’.

Эта часть нашего исследования выполнена в рамках обоих подходов в изучении метафоры, так как мы опираемся на тезис многогаммности эмоционального переживания “любовь”. Кроме того, сопоставительный анализ лексики, номинирующий и описывающий понятие “любовь” в двух  сравниваемых языках, не позволяет ограничиться только лишь одним направлением. Тем более, что в процессе отбора конкретного лексического материала в двух языках мы ориентировались также и на языковые единицы, относящиеся к дальней зоне периферийности поля ‘любовь’ , а именно: а) метафоризированные глаголы, б) устойчивые сочетания и фразеологизмы, в) неглагольные предикаты (прилагательные и наречия), которые характеризуются в обоих языках: ограниченной употребительностью, слабым синтагматическим потенциалом, неоднозначностью, многоплановостью, обусловленной дополнительными частными признаками, значительной рассредоточенностью этих лексем, активным взаимодействием в пределах высказывания элементов различных уровней, контекстуальных средств, разных функционально-семантических полей.

Если исходить из известного положения, что любая форма образного переосмысления, как речевого, так и неречевого, содержит в своей логической структуре три компонента : 1) референт, коррелирующий с  понятием предмета отражения; 2) агент, то есть предмет в отраженном виде; 3) основание, то есть общие свойства предмета и его отражения, обязательное наличие которых вытекает из принципа подобия (Мезенин, 1983: 54), то круг метафорически переосмысленной лексики расширяется до грандиозных размеров.

Разнообразие структурно-логических типов образных средств языка, описывающих эмоцию “любовь” в обоих языках можно определить эксплицитностью или имплицитностью этих трех компонентов соответственно. По этому признаку оказывается возможным выделить четыре типа метафорических форм в русском и немецком языках.

Тип 1: эксплицитно выражены все три компонента - референт (1), агент (2), основание (3): “Любовь(1) озарила(3) меня как молния(2)” (М.Звездинский, “КП” от 02.03.1995); “Sie sprte eine leise Eifersucht(1), scharf(3) wie ein Nadelstich(2)” (Highsmith, 1990: 113).

Тип 2: эксплицитно выражены два компонента - референт(1) и агент(2): “Как любовь... Когда душа одного человека(1) - экран вибрации другого(2)” (Токарева,1987: 590); “Du(1) bist die Ruh(2), der Friede mild (2), die Sehnsucht(2) du(1) und was sie stillt(2)” (Ruckert, 1987: 120).

Тип 3: эксплицитно выражены другие два компонента - референт(1) и основание(3): “Как только схлынула(3) страсть(1), обмелела их река, обнажилось дно... Они стали ругаться, ругались постоянно из-за ничего. Это болела(3) их любовь(1), откашливалась(3) несоответствиями и наконец умерла(3)” (Токарева,1987: 256); “Ich wusste zu sehr, dass alle Liebe(1) den Wunsch nach Ewigkeit hatte(3) und dass darin ihre ewige Qual lag”(Remarque, 1963: 162).

Тип 4: эксплицитно выражен один компонент - агент(2): “Ее, голубку(2), любить буду вечно” (русская народная сказка); “Geh, falsche Sirene(2), ich habe genug!”(Gunther, 1987: 217).

Очевидно, что такое разграничение метафорически-образных форм по признаку эксплицитности/ имплицитности компонентов соотносятся с традиционными классификациями. Так, тип 1 охватывает сравнения, тип 2 - двухчленные сравнения и метафоры, тип 3 - глагольные метафоры и эпитеты, тип 4 - замещающие метафоры. Мы попытались проанализировать образно-ассоциативные связи всех упомянутых типов.

В результате анализа фактического языкового материала, отобранного  нами из примеров художественной литературы русского и немецкого языков, выделились девять групп метафоризированных глаголов, реализущих тот или иной метафорический образ при описании чувства любви в русском языке. В немецком языке таких групп обнаружилось восемь.

Таблица 5.

Образ

Русский язык

Немецкий язык

“Горение, огонь”

‘гореть/сгорать’, ‘жечь’,

‘воспламенить(ся)’...

‘(sich) verbrennen’, ‘feuern’,

‘entfachten’...

“Соединение”

‘привязать(ся)’, ‘липнуть’,

‘прилепиться’, ‘срастись’,

‘(на)привязываться’...

‘(sich) binden’, ‘nahstehen’,

‘hngen’...

“Активное движение”

‘бегать’, ‘тащиться’,

‘гоняться’, ‘ловить’...

‘nachlaufen’, ‘gehen’,

‘treffen’...

“Колдовство”

‘очаровать(ся)’, ‘околдо-вать/околдовывать’...

‘bezaubern’...

“Каузативное движение”

‘увлечь(ся)’, ‘увиваться’,

‘лезть’, ‘вешаться’...

‘(ver)drehen’, ‘anmachen’...

“Физическое состояние”

‘болеть/заболеть’,‘опья-ниться’, ‘безумствовать’...

‘zittern’, ‘beben’, ‘krank sein’, ‘stnen’...

“Разрушение, смерть”

‘погубить’, ‘покорить’,

‘умирать’...

‘(sich) zerreissen’, ‘sterben’,

‘schmelzen’, ‘verwunden’...

“Явления окружающей

среды”

‘таять’, ‘сохнуть’, ‘буше-вать’, ‘иссушать’...

_____

“Кипение жидкости”

‘кипеть/прикипеть’...

_____

“Животный мир”

_____

‘herumschwnzeln’,

‘(sich) (an)spinnen’...

 

Итак, в количественном отношении русская глагольная группа богаче, чем немецкая: нами выделены 89 метафоризированных глагола в русском языке и 48 в немецком, причем мы допускаем меньшие погрешности относительно данных русского языка, но большие - относительно немецкого. Нам принципиально важно было установить, что в анализируемом языковом материале обоих языков имеются как сходства, так и различия образных ассоциаций при описании эмоционального состояния, поведения и отношения “любовь”. Выяснилось, что наибольшую, в количественном плане, группу в обоих языках представляют глаголы, реализующие метафорический образ “каузативное движение”.

Отметим общую закономерность: роль метафоры в формировании области вторичных предикатов (в данном случае глаголов), обозначающих признаки признаков явления (в нашем варианте эмоционального состояния, поведения и отношения при описании чувства любви), то есть относящихся к непредметным сущностям, - обозначить на основе аналогии свойства/ признаки, доступные чувственному восприятию: человек веками наблюдал, как засыхают осенью цветы, растения, теряя красоту, свежесть, аромат; видимо, осознание того, что человеческое тело, а вместе с ним и душа  могут испытывать нечто подобное, если человек не силах справиться со своими чувствами (безответная любовь, разлука, тоска и т.п.), стало для носителя русского языка обозначением признака страдания, бессилия перед неотвратимостью  надвигающихся изменений в отношениях, душевных мук в любви. Для немецкого языкового сознания такое явление природы не стало определяющим в описании этого эмоционального состояния.

Аналогичные отношения в переосмыслении образов, связанных с процессом кипения жидкости, можно наблюдать в русском языке. Однако таких ассоциаций мы не обнаружили в немецком языке. Но немецкое языковое сознание оперирует образами, связанными с животным миром (‘herumschwnzeln’ - дословно: ‘вилять хвостом’ - ‘увиваться за кем-либо’; ‘anspinnen’ - дословно: ‘опутать паутиной’ - ‘окрутить’) при описании эмоционального поведения, каким-то образом сотносящегося с понятиями человеческих симпатий, увлечений и т.п. Русское языковое сознание обходит такие ассоциативные связи, заменяя их на другие - каузативное движение, физическое состояние.

Из средства создания образа метафора превращается в способ формирования недостающих языку значений. Аналогия в признаках разных категорий объектов, лежащая в основе метафоры, является орудием не только наименования признака, но и самого его выделения, познания. Тем более это очевидно там, где язык не в состоянии охватить все нюансы , как это проявляется в вербализации эмоционального мира человека.

Наречение имени, как известно, акт так или иначе мотивированный, если речь идет о том, что понятие “перенос” применимо по отношению к случаям “функциональной номинации”. Однако при номинации явлений, связанных с эмоциональными настроениями любви, вряд ли можно говорить только о переносе одного названия предмета/ явления на другой, так как в данном случае практически невозможно выявить тождественность выполняемой тем или иным предметом функции и явления внутреннего мира человека.

Применение термина “перенос”  представляется оправданым в тех случаях, когда название одного предмета/явления используется в качестве символического и условного обозначения другого предмета/ явления, уже имеющего свое имя, как, например, в нашем случае - “любовь”.

Термин “символ” применим в отношении названия, являющегося обозначением реальных предметов/явлений действительности (любовь), и “знаком” слова-названия (ср.: ‘пожар’ = ‘любовь)’. Связь между знаком (‘пожар’) и означаемым (‘любовь’) в большей или меньшей степени произвольна и внутренне не мотивирована факторами собственно языкового характера. Между словом-названием явления эмоционального мира человека (‘любовь’) и его знаком (‘пожар’) устанавливаются не отношения подобия, сходства, а отношения  субъективно осмысливаемого тождества. Функции обозначаемого (название явления) и означающего (символа/ образа) здесь полностью совпадают так же, как и в мифе, на базе которого нередко символ и возникает (относительно нашего примера -древнегреческий миф о горящих стрелах Афродиты, которые она подарила своему сыну Амуру, чтобы он поразил ими Аполлона).

Мы выделяем три типа связи между означающим и означаемым:

1) общепринятые и упроченные традицией метафоры номинации (ср.: русск. - ‘сердечные дела’, ‘пламень сердца’, ‘сердечный пожар’, ‘вулкан страстей’; нем. - ‘Herzenssache’, ‘Urgefhl’, ‘Minne’), в которых мотивировка почти отсутствует;

2) менее устойчивые и постоянные (типа: русск. - ‘душевное опьянение’, ‘заноза в сердце’, ‘канонада в сердце’,‘любовная лихорадка’; нем. - ‘Liebesfieber’, ‘Liebesglut’, ‘Herzenswunde’), в которых мотивировка относительно устойчива;

3) до такой степени неустойчивая связь, что смысл слова-символа можно интерпретировать только как слова-сигнала: оно не значит, а только “сигнализирует” (ср.: русск. - ‘дурь’, ‘дурман’, ‘прибабах’, ‘лава’; нем. - ‘Tollheit’) - немотивированные метафоры, в которых неожиданно оригинальные связи подмечены автором и удачно/не удачно интерпретируют понятие.

При анализе метафор, номинирующих в обоих сравниваемых языках “любовь”, бросается в глаза их явное количественное и качественное несоответствие: в русском языке они представлены символами “огня, горения” - ‘пламень сердца’, ‘пламень/ пламя души’, ‘пожар сердца/ сердечный пожар’, ‘жар души’, ‘огонь желания’, ‘огонь души’; “физического (психического) состояния” - ‘жажда’, ‘душевное опьянение’, ‘болезнь сердца’, ‘дурь’, ‘сумасшествие’, ‘безумство’; “названий болезни” - ‘лихорадка’, ‘язва сердца’, ‘нарыв в душе’; “названий эмоций” - ‘тоска’, ‘мука’, ‘радость’, ‘очарованность’, ‘ужас’; “предметного мира” - ‘пробоина (в сердце)’, ‘стрела в сердце’, ‘яд’, ‘заноза (в сердце)’, ‘сердечные дела’; “животного мира” - ‘случка’, ‘связка’; “мира артефактов” - ‘жуть’, ‘кошмар’.

В немецком языке эта группа представлена лишь несколькими единицами типа ‘das Urgefuhl’, ‘die Minne’, ‘Herzenssache’. Номинация оттенков чувства представлена в немецком языке, как правило, сложными единицами с компонентом ‘liebe-’, например: ‘die Liebestollheit’, ‘die Liebesfieber’, ‘die Liebestollheit’ и т.п.

На фоне большой группы сложных  единиц с компонентом ‘liebe-’ в немецком языке нами выделено всего девять единиц из общего числа 95 существительных.

В русской классической и современной литературе существует общее тяготение к физиологическому  объяснению эмоций, связанных с любовью. Вспомним, к примеру, стихотворение М.Ю.Лермонтова “1831 года июля 11 дня”, где поэт говорит о том, что любовь можно определить как “Желанье, порожденное в крови, расстройство мозга иль виденье сна”. В прозе М.Ю.Лермонтова также можно найти описание этого психологического состояния как прямое следствие физиологического, например, в сцене, когда Печорин объясняет свое душевное состояние, вызванное последней надеждой догнать Веру. Герой уверенно формулирует единственно возможное объяснение своего поведения зависимостью психологического состояния от физиологического: “Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок” (Лермонтов, 1990: II-577). Способность Печорина плакать можно объяснить как грубой физиологией, так и чувством любви: одна мотивировка не исключает другую.

Здесь напрашивается аналогия с поведением главного героя романа И.-В.Гете “Страдания молодого Вертера”: герой влюбляется в симпатичную девушку и отдается своей страсти, не думая о том, что Шарлотта уже помолвлена с другим. Отсюда вытекает весь его трагический роман, кончающийся, как известно, самоубийством героя, подточенного пессимизмом. Не имея силы воли побороть свои чувства, он впадает в апатию, ощущает утомление от жизни (отсюда - тоска, угнетенная психика, мрачность мысли) - и не находит ничего лучшего, как застрелиться. (ср. определение любви в психологии: болезнь, психоз, аффект и - как следствие - суицид, - см. Гл.II, часть 1 настоящей диссертации).

В современном произведении немецкой писательницы К.Вольф описание любовного переживания героини  историко-философской повести “Нет места. Нигде” (“Kein Ort. Nirgends”) также тяготеет к физиологии: “Sovignys Eintritt hat der Gunderrode eine Minute freudiger Selbstvergessenheit verschafft, schnelleren Herzschlag, unwillkurliche Bewegungen, die sie nicht regieren kann, wo sie sonst jeden Impuls, jede Aufwllung zu beherrschen und zu unterdrcken versteht, solange sie von sich selbst weiss”(Wolf, 1983: 22). - “Появление Савиньи повергло Гюндероде на мгновение в радостное беспамятство: сильнее забилось сердце, тело перестало повиноваться - она ли это(!), которая, сколько помнит себя, всегда  умела обуздать любой порыв, любую вспышку чувств” (Вольф, 1988).

Отсюда наполнение семантического поля “любовь” лексико-фразеологическими единицами, номинирующими физиологическое состояние человека: русск. - ‘болеть’, ‘мучиться’, ‘быть пьяным’, ‘умирать’, ‘балдеть’, ‘страдать’ и т.п.; нем. - ‘liebeskrank sein’, ‘stnen nach j-m’, ‘zittern’, ‘beben’.

Мировая литература обогатила русский язык лексическими единицами, внутренняя форма которых заключает в себе маски-типажи известных литературно-исторических персонажей. Несоответствие между типажем и социальными требованиями, предъявляемыми Х-у, создает предпосылки для экспрессивности (Сандомирская, 1991: 126). Пожалуй, только русский язык обогатился такими словами, в которых отсылка к известному литературному (или историческому) персонажу имеется во внутренней форме : ‘донжуанствовать’, ‘ловеласничать’, ‘амурничать’, ‘чистые (настоящие) Ромео и Джульетта’, ‘она его Дульсинея’ и др. Признаем, что группа таких слов невелика, но они вошли в словарный фонд русского языка: ‘донжуанствовать’ (о мужчине) - ‘Х проявляет неразборчивость и легкомыслие в ухаживании за женщинами, и это плохо, так как в таких ситуациях всегда предпочтительнее постоянство’ ; ‘ловеласничать’ - то же, что и ‘донжуанствовать’; ‘амурничать’ - ‘Х и У проявляют интерес и внимание друг к другу таким образом (не скрывая, но афишируя свои отношения, например), что это не одобряется обществом ’; ‘чистые Ромео и Джульетта’ - ‘Х и У проявляют такую страстную и преданную любовь, что готовы на самопожертвование ради друг друга’; ‘Дульсинея’ - образ недосягаемой, но обожаемой женщины.

В немецком языке глаголы с внутренней формой маски-типажа литературного (исторического) персонажа отсутствуют, но корректными являются сравнительные и номинативные словосочетания типа: ‘Romeo und Julia in Person’, ‘er ist heute wieder mit einer neuen Dulzinea gekommen’. Очевидно, что в этом случае немецкий контекст предполагает несколько иную модификацию собственного имени, ставшего нарицательным: здесь ‘Dulzinea’ - это ‘очередное увлечение’, ‘подруга’ и употребляется чаще всего иронически, шутливо; ‘Mchtegerncasanova’ - ‘сердцеед’, ‘ухажер’.

Сравнительно большую группу в обоих языках сопоставления представляют существительные обозначающие лиц, которые имеют какие-либо любовные отношения либо стремятся к таким отношениям. Причем, как правило, во внутренней форме таких слов прослеживается явная отрицательная оценка, характерная для русских и немецких наименований, когда явно осуждаются проявления назойливости, легкомыслия, несерьезности в отношениях партнеров: ср. в русском языке - ‘банный лист’, ‘узел на шее’, ‘вешалка’, ‘якорь’, ‘петля’, ‘кандалы’, ‘пиявка’, ‘кот’, ‘прилипала’, ‘змея’. Метафорическая соотнесенность с предметами быта, животным и растительным миром, морскими терминами дают почву для предположений о принципах отбора признаков, создающих метафорический перенос. Анализ языковых единиц дает повод полагать, что знания о мире, которые лежат в основе подобных метафор, соотносятся с пониманием особого предназначения бытовых предметов и поведения животных: ‘прилипала’ - рыба, прилепляющаяся специальными присосками к днищу корабля или к телу более крупной рыбы; ‘вешалка’ - здесь: любой предмет, который можно повесить на специальное для этого устройство - крючок, стойку и т.п.

Рассматривая примеры: 1) ‘На заборе сидит кот’ и ‘2) ‘И она влюбилась в этого кота’, мы можем сказать, что в примере 1) значение знака совпадает со смыслом. В примере 2) значение не совпадает со смыслом. Значение слова остается прежним (‘кот’), а смысловую структуру слова можно обозначить как ‘человек + пейоративная коннотативная сема + эмоциональное негативное восприятие факта и самого человека Х говорящим(автором)’.

Немецкий язык  и представляет несколько иную палитру метафор этого плана - они менее “биологичны”, а предметная соотнесенность стирается за счет отглагольных образований. Например, ‘der Ferkel’ (о мужчине) - морально нечистоплотный, испорченный в отношениях с женщинами (от ‘die Ferkelei’ = ‘свинство’), ‘die Badeliebe’ - курортная любовница; ‘der Kurschatten’ - курортная любовница или любовник; ‘der Haberer’ - поклонник, ухажер; ‘der Herzensbrecher’ - сердцеед; ‘der Hurenbock’ - развратник, распутник; ‘eine Frau auf Zeit’ - любовница; ‘die Flamme’ - предмет страсти, любовница и т.п.

Как видим, оба языка способны не только обозначать предметы, но и изображать их по-своему, когда метафора соединяет два антагонистических мира посредством “конного скачка воображения” (Г.Лорка, цит. по: Гей, 1975: 20).

Особый тип метафор в обоих языках, определяющих ‘любовь’ как субъект действия, декодирует такие признаки этого понятия, которые имплицитно заложены в нем и предсталяют любовь как одушевленное существо, персонифицируя все “выполняемые ею действия”. Декодирование значения осуществляется на основе языковой компенсации, то есть на основе знания языка.

Основывая наши рассуждения на этом положении, мы проанализировали языковые структуры типа N + V (или N + V + Х), где N = имя-субъект ‘любовь’, V = глагол, Х = имя-сравнение ‘как...’ в русском и немецком языках с целью выделить ассоциативные признаки, характеризующие ‘любовь’ как “предмет”.

Обнаружилась общая для обоих языков тенденция образного переосмысления самого понятия “любовь” как одушевленного, даже “очеловеченного” явления. При этом большую группу составляют глагольные словосочетания, описывающие поведение и/или действия человека. Интересно, что здесь наблюдается почти полная семантическая эквивалентность словосочетаний в сравниваемых языках. Ср.: ‘любовь растет’ - ‘die Liebe wchst (an)’, ‘любовь погибает’ - ‘die Liebe erstirbt’, ‘любовь умирает’ - ‘die Liebe stirbt’, ‘любовь ждет’ - ‘die Liebe wartet’, ‘любовь требует’ - ‘die Liebe verlangt’, ‘любовь просыпается/ проснулась’ - ‘die Liebe ist erwacht’, ‘любовь приходит/ пришла’ - ‘die Liebe kommt/ ist gekommen’, ‘любовь спит’ - ‘die Liebe schlft’, ‘любовь (не)живет’ - ‘die Liebe ist (nicht) am Leben/ tot’ и т.п. Или: “ На пыльном пероне вздыхают печальные медные трубы/ И горькие слезы глотает любовь, закусившая губы...” (из текта песни Л.Вайкуле).

Разумеется, в этой группе словосочетаний “очеловеченной любви” есть и расхождения. Так, например, вполне корректное для русского языка словосочетание ‘любовь рождается’ не может быть передано в немецком языке *‘die Liebe ist geboren’, но только ‘die Liebe ist entfacht’, что интерпретируется в русском языке примерно как ‘любовь вспыхнула’. Еще один пример: “немецкая любовь” не может звать кого-то (ср. в русском: ‘любовь позвала его за собой’), она может только ‘манить/ заманивать’ - ‘die Liebe lockt’. Или: “русская любовь” однажды ‘уходит’, а “немецкая” - ‘vergeht’: этот глагол употребляется в отношении времени  - ‘die Zeit vergeht’, ‘viele Jahre sind vergangen’.

Вторая большая группа свободных словосочетаний, представляющих этот тип языковых явлений, - глагольные словосочетания, описывающие различные явления неживой природы (атмосферные явления, нереальность бытия): ‘любовь жжет’ - ‘die Liebe brennt’, ‘любовь остывает’ - ‘die Liebe erkаltet’, ‘любовь погасла (как свеча)’ - ‘die Liebe ist erloschen’, ‘любовь вспыхнула (как искра)’ - ‘die Liebe ist entfacht’, ‘любовь зажглась’ - ‘die Liebe ist entflammt’, ‘любовь озаряет (жизнь)’ - ‘die Liebe erleuchtet/ erhellt (das Leben)’, ‘любовь превращается/ превратилась (в муку)’ - ‘die Liebe wurde (zur Qual)’.

Однако, для русского языкового сознания характерна большая частотность соотнесенности с явлениями природы: там, где ‘любовь сушит/ иссушает’ в русском, в немецком языке ‘любовь изнуряет (как непосильный труд)’ = ‘die Liebe zehrt j-n aus’; там, где ‘любовь тает/ растаяла (как дым)’, - ‘любовь уходит’ = ‘die Liebe vergeht’. Для русского языкового сознания характерна импликация в словосочетаниях подобного типа большей степени интенсивности. Ср.: русск. - ‘любовь промчалась (как ураган)’ - образ силы, сокрушительности при кратковременности действия; нем. - ‘die Liebe ist im Winde verweht’ - та же кратковременность действия, но зависимость от посредника действия, точнее было бы сказать (?)‘любовь, унесенная ветром’.

Замечено, что в русском языке имена эмоций обнаруживают малую, по сравнению, например, с элементами интеллектуальной деятельности человека, склонность к сочетаемости с глаголами движения. Когда говорят ‘любовь пришла/ ушла’, то имеют ввиду только появление/ исчезновение (начало или конец) чуства. Эмоции, хотя и стимулируют человека к разнообразным акциям, межперсональным и социальным, сами по себе спонтанны и нецеленаправленны. Хотя с именами чуств в русском языке употребляются некоторые предикаты, в значение которых входит указание на быстроту движения (‘любовь: промелькнула, промчалась, пронеслась, была мимолетной’), они характеризуют длительность существования, “даты жизни” чувства, но не скорость его движения (развития). Для оценки эмоции наряду с интенсивностью важен именно этот параметр - срок существования (Арутюнова, 1978: 338).

Еще более малая доля глаголов движения, сочетающихся с именем ‘die Liebe’ обнаружилась в немецком языке. Здесь для передачи значений интенсивности и срока существования, наряду с грамматическими формами пассивного залога и перфекта, употребительными являются образные ассоциации: ‘die Liebe ist wie ein Strohfeuer’ - ‘... как будто сгорела солома’, ‘die Liebe ist wie eine Tasse Kaffee erkaltet’ - ‘... прошла = остыла так бысто, как остывает чашка кофе’.

Конструкцией-антагонистом описанной выше группе словосочетаний стала конструкция типа V + S, где V =глагол, S = имя-объект ‘любовь’. В данном случае мы столкнулись с явлением двойственного декодирования понятия “любовь”: 1) любовь - одушевленное существо, 2) любовь - неодушевленный предмет, причем, отметим сразу, второй тип образного переосмысления представлен более многочисленными словосочетаниями в обоих языках, чем первый, где любовь “очеловечивается”:

1) ‘убить любовь’ - ‘die Liebe toten’, ‘похоронить любовь’ - ‘sich von der Liebe verabschieden’, ‘оживить любовь’ - ‘die Liebe zum Leben erwecken’;

2) ‘продать любовь’ - ‘die Liebe verkaufen’, ‘подарить любовь’ - ‘die Liebe schenken’, ‘спрятать любовь’ - ‘die Liebe verbergen’, ‘вернуть любовь’ - ‘die Liebe zurckholen/ zurckbekommen’, ‘сжечь любовь’ - ‘die Liebe verbrennen’.

Такого рода метафорические переосмысления свидетельствуют о наличии в русском и немецком языковом сознании представления о чувстве любви, как о явлении внутреннего мира человека, которое гипотетически может быть подвластно более сильным человеческим эмоциям (воле, душевным усилиям, напряжению всех внутренних психических сил). Действительно, ‘убить любовь в себе или в ком-либо’ значит не что иное, как ‘заставить себя или кого-то испытывать чувство, противоположное любви (ненависть, презрение или, по меньшей мере, равнодушие) либо создать, спровоцировать такие обстоятельства, которые привели бы к исчезновению чувства привязанности и связанных с ним эмоций’; ‘подарить любовь’ можно интерпретировать как ‘заставить кого-либо испытывать чувство любви’; ‘спрятать любовь’ - ‘проявить максимум усилий, чтобы (внешне) не показывать своего действительного эмоционального состояния или отношения к кому-либо’ и т.д.

Сопоставим этот вывод с общей идеей (12) пословичных выражений, которые мы проанализировали в Главе II, части 3 нашей работы, где речь идет о том, что воля человека в любви бессильна.  Очевидно  противоречие в попытке языкового сознания уяснить и/ или охватить всю природу человеческой любви.

Становится понятным известный тезис о том, что на базе подобных языковых единиц, которые, конечно, образностью не обладают (так как их отношение к явлениям объективной действительности носит знаковый характер) возникает речевая образность, более богатая, неожиданная и практически ничем не ограниченная. Напомним, что речевая метафора возникает на пересечении двух систем: эстетической, надъязыковой (художественный вымысел) и лингвистической (языковое оформление). Семантика речевой образности включает в себя два вида отражения: 1) отражение действительности посредством слова и 2) отражение действительности художественными средствами, где искусство слова рассматривается в одном ряду с живописью, балетом, кино и т.д. (Брагина, 1978: 78).

Проиллюстрируем сказанное примерами из русской и немецкой художественной прозы.

“Артамонова загнала любовь в сундук своей души, заперла на ключ. А ключ отдала своей подруге Усмановой. Так и стоял под ложечкой сундук, загромождая душу и тело, корябая тяжелыми углами. Больше ничего в Артамонову не вмещалось. Она ходила и качалась от тяжести” (Токарева, 1991: 60). И далее: “(Артамонова)...отобрала у Усмановой ключ от сундука любви и бросила его в мусорное ведро” (там же: 62). Героиня рассказа безуспешно пытается скрыть (‘загнать’) свое чувство. Она понимает, что рассчитывать на взаимность ей не приходится и старается победить в себе любовь (‘сундук души’, ‘запереть на ключ’), но за это она платит душевным дискомфортом и страданиями (‘загромождать’, ‘корябать’). И как результат - победа над собой, “убийство в себе любви” (‘бросила ключ в мусорное ведро’).

Пример метафорической интерпретации языковых средств из романа К.Вольф “Расколотое небо” (“Der geteilte Himmel”): “An dieses Mdchen band ihn das erste Wort, das sie zu ihm sagte. Er war getroffen, auf unzulssige, fast unwrdige Art im Innersten verwundet” (Wolf, 1963: 48). - “А к этой девушке его привязало первое же слово, обращенное к нему. Он был сражен, непозволительно, недопустимо потрясен (дословно: ранен) до самой глубины души” (Вольф, 1963). В этом примере любовь может  ‘привязать/ сразить/ ранить/ потрясти’.

Очевидно, что художественный образ “любви” может быть практически безграничным в смысле “охвата” языковых единиц метафорическим переосмыслением.

В ходе анализа отобранного для нашего исследования фактического материала мы обратили внимание на интересную, с нашей точки зрения, закономерность, которая выражается в обоих языках (почти постоянно) в гиперболизированной интерпретации в способности человека любить как фундаментального чувства его внутреннего состояния. Причем для русского менталитета это чаще всего связано с  ‘душой’ и  ‘сердцем’; для немецкого языкового сознания предпочтительнее употребление  ‘сердца’ (‘das Herz’).

Для русского языкового сознания существительные ‘душа’ и ‘сердце’ являются квазисинонимами, обозначающими органы чувств. С точки зрения этики, душа является носителем некоего этического идеала, которому должна соответствовать. В отличие от сердца, душу нельзя увидеть: это не материальный, а представляемый орган. Тем не менее, душа, подобно материальным органам, может болеть (‘душа/ сердце болит по ком-либо’). Такое высказывание у русского человека часто сопровождается особым жестом - говорящий прижимает руку к груди, где как бы - в районе сердца - находится душа. У немца мы не можем наблюдать этот жест, даже если он произнесет (что тоже мало вероятно) фразу типа: “Mir blutet das Herz”. Немецкий менталитет слишком консервативен и социологизирован в эмоциональном смысле. Более того, немцы открыто говорят о  неумении в обыденной жизни выразить словами свои эмоции. Примером тому служат многочисленные интервью с актерами, известными в Германии людьми в популярных журналах “Bunte”, “Spiegel”, “Focus” и других.

Этический и анатомический взгляды на душу тесно переплетаются (Урысон, 1995). Бесплотная душа противопоставляется материальному телу. Ср.: “Ты любишь только мое тело, а не душу! - горько сказала однажды Катя.” (И.Бунин. “Митина любовь”).  Нас же интересует прежде всего связь квазисинонимов ‘душа’ и ‘сердце’ с наиболее интимной стороной личности - это органы любви: ср. - ‘ее сердце не знало любви’, ‘он спрятал любовь в глубине своего сердца’, ‘она любила его, отдав всю душу (сердце)’.

Как мы уже упоминали, для немецкого языкового сознания ‘сердце’ является предпочтительным в описании чувства любви и внутренней жизни человека вцелом, причем ‘сердце’ масимально опредмечено: ‘sein Herz an j-n verloren haben’, ‘es drckt j-m das Herz ab’, ‘etwas nagt am Herzen’, ‘etwas bohrt am Herzen’, ‘j-m bricht das Herz’, ‘es zerreisst einem das Herz’, ‘sein Herz hingeben/ schenken’, ‘das Herz geht auf’, ‘j-n im Herzen tragen’ и др. В этих и других фразеологических сочетаниях сердце - предмет, который можно ‘сломать’, ‘разорвать’, ‘пробурить’, ‘отдать’, ‘подарить’ и т.п.

Гиперболизация степени чувства в описании любви связана в русском языковом сознании со смертью либо с безумием. Ср.: ‘любить до слез/ до гроба/ до гробовой доски/ вечно/ до безумия/ до умопомрачения/ до одури/ до смертной тоски/ до смерти/ без памяти/ до потери сознания/ до потери пульса/ до затмения (мозгов)/ всей душой/ всем сердцем’ и т.п.

Немецкий менталитет ограничивает гиперболизированное описание чувства любви разными видами безумия. Идея смерти немецким языковым сознанием не культивируется и не поощряется. Например: ‘ohne Verstand/ bis zur Besinnungslosigkeit/ bis zur Verzweiflung/ entsetzlich/ bis zum Wahnsinn/ bis zum berdruss lieben’.

Отметим, что корректными являются и сочетания типа: ‘von ganzem Herzen/ mit ganzer Seele/ bis zum Tod(e) lieben’. Однако, при передаче их на русский язык более уместны иные интерпретации подобных словосочетаний. Так, русск. ‘влюбиться до потери сознания’ следует передать немецким фразеологизмом ‘an j-m einen Narren gefressen haben’; ‘любить до гробовой доски’ = ‘bis das der Tod j-n scheidet’; ‘любить до затмения мозгов’ = ‘bis zum ussersten lieben’; ‘любить до умопомрачения’ = ‘unverschmt lieben’ (дословно: ‘бесстыдно’, ‘не контролируя своего поведения’).

В целом отметим, что имеет место несколько больший диапазон образно-ассоциативного многообразия русских лексико-фразеологических единиц в отличие от немецких, отсюда - очевидные трудности их перевода на немецкий язык. Те вариативные соответствия, которые мы привели в качестве примеров ранее, не могут считаться эквивалентными и претендовать на категоричность.

Для обоих языков возможности метафоризации прилагательных, глаголов в сочетании с неодушевленными и абстрактными существительными при описании чувства любви (‘злая любовь’, ‘любовь родилась’ и др.) очень широки, практически безграничны.

При этом отметим, что как для русского языкового сознания, так и для немецкого характерны когнитивные образы с 1) полным или частичным совпадением признаков (персонификация чувства любви, опредмечивание любви и др.), 2) относительным характером некоторых признаков ( любить - поглощать пищу, любить - гореть), 3) доминантными и периферийными признаками ( душа -сосредоточенние любовных переживаний, смерть/ безумие - степень  любовных переживаний).