1.1. б. Сложные имена существительные

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Продолжая тему широты понятия, обозначающегося немецким словом, есть смысл остановиться на конструкции “N1 (имя существительное) + N 2(имя существительное)” в русском и немецком языках. Известно, что любое сочетание двух имен существительных может быть представлено как результат трансформации предложения. Если первое существительное в словосочетании (N1) отглагольное, то это словосочетание представляет собой результат номинализации предложения: ‘любовь (N2) зовет’ - ‘зов (N1) любви’. В русском языке зависимое существительное (N2), обозначающее субъект действия выражается обычно в родительном падеже. В немецком языке часто происходит несоблюдение формы выражения, и субъект действия “исчезает” в сложных словах и словосочетаниях другого типа. Например: ‘муки любви’ = ‘Liebesqualen’; ‘безумство/безумие любви’ = ‘Liebestollheit’; ‘грусть любви’ = ‘Liebeskummer’; ‘пожар любви/сердца’ = ‘Liebesfeuer/Liebesglut’; ‘сказка любви’ = ‘mrchenhafte Liebe’, но не ‘Liebesmrchen’ = ‘сказка о любви’; ‘радость любви’ = ‘Liebesfreude’.

В русском языке нами обнаружены лишь два префексальных образования со словом ‘любовь’: ‘безлюбовь’ и ‘нелюбовь’. “Он (Егоров) привык к тому, что мир стал черно-белым, к безлюбови...” (Токарева,1987:324); “... она (Мика) устала от его нелюбови.” (там же:564). На наш взгляд, эти лексемы могут быть отнесены к эмотивным номинациям, так как эмоциональная информация заложена в эмосемах приставок ‘без-’ и ‘не-’, которые создают в  значении существительных модус дополнительной квантитативной и связанной с ней квалитативной оценки: одиночество, влекущее за собой обиду, жалость к себе, страдание, тоску и т.д.

Конечно, семантику немецких сложных  единиц с компонентом ‘liebe-’ можно передать и генетивными словосочетаниями, но калька с русского в данном случае не является адекватной в силу общей тенденции немецкого языка к словосложению. Следует, однако, заметить, что некоторые словосочетания русского языка типа “N1 (имя существительное) + N 2 (имя существительное)” могут быт переданы на немецкий эквивалентными по форме конструкциями, но в данном случае имеет место несовпадение семного состава. Например: ‘безграничность/беспредельность любви’ = ‘die Grenzenlosigkeit der Liebe’; ‘коварство любви’ = ‘die Tcke der Liebe’; ‘странности любви’ = ‘der Zickzack der Liebe’; ‘оковы любви’ = ‘die Ketten der Liebe’, возможно и ‘die Bnde der Liebe’; ‘подводные камни любви’ = ‘der Irrweg der Liebe’, возможно и ‘die Klippen der Liebe’; ‘сила любви’ = ‘die Macht der Liebe’, возможно и ‘die Kraft der Liebe’; ‘костер любви’ = ‘das Feuer der Liebe’; ‘голос любви’ = ‘der Ruf der Liebe’; ‘призрак любви’ = ‘Phantom/Illusion/Geist der Liebe’.

Для некоторых словосочетаний обоих языков не существует адекватной переводческой замены по причине отсутствия соответствующего образа в одном из языков: ‘der Strahl der Liebe’ = ? ‘луч любви’; ‘лава любви’ = (?) ‘der Streb der Liebe’ (подробнее об этом см.: Глава III, части 2 и 3 настоящей диссертации).

В лингвистике существует, на наш взгляд, удачный термин “эффект обманутого ожидания” (он был введен М. Риффатером).  Дело в том, что  в словарном составе немецкого языка есть такие единицы, которые сами по себе являют собой нарушения нормативной семантической сочетаемости слов в различных лексических единицах. Мы говорили ранее об относительной невозможности имеющимися в языке средствами передать всю полноту объективного, в том числе и эмоционального мира человека. С помощью словообразовательных средств языка термин “любовь” получает экспрессивно-оценочную сему, часто не поддающуюся или с трудом поддающуюся описанию лексическими средствами другого языка. Например: ‘Vorliebe’ - ‘ожидание любви’ или ‘состояние, предшествующее появлению любви’; ‘Pfundliebe’ - ‘любовь, как Божий дар’; ‘Traumliebe’ - ‘любовь, о которой можно только мечтать, но которой в действительности не бывает’; ‘Superliebe’ (молод.) - ‘любовь, которая может служить идеалам взаимоотношений между мужчиной и женщиной’; ‘Liebesmord’ -‘(само)убийство из-за/по причине несчастной/неразделенной любви’.

Здесь следует заметить, что сложные  единицы с компонентом ‘liebe-’/ ‘liebe’, как может показаться, имеют некую модификацию, соотносящуюся каким-то образом с положительной внутренней семантикой. Но это не так. Благодаря эмотивной валентности происходит дифференциация единиц языка на морфологическом уровне. В итоге обнаружились лексемы, не имеющие ничего общего при переводе на русский язык с понятием “любовь”, или их мотивировка отдаленно соотносится с ним. Например: ‘der Liebesknochen’ - ‘пирожное-эклер’; ‘der Liebesapfel’ - ‘помидор’ (от французского ‘pome d’amour’ - ‘яблоко любви’); ‘der Liebestter’ - ‘кальсоны, некрасивое нижнее белье’; ‘die Liebesperlen’ - ‘цветное драже-карамель’.  Вероятно, можно проследить образную соотнесенность этих и  других подобных лексем с образными потенциями составляющих лексем. Так, ‘der Liebestter’ c составляющими ‘Liebe-’ и ‘-tter’ имеет уничижительную семантическую оценку, так как то, что эстетически не оформлено, безвкусно, может негативно сказаться на отношениях между партнерами в любви (ср.:’toten’ =’убивать’). “Эффект обманутого ожидания” срабатывает и на словообразовательном уровне: 1) ‘любовь’® ‘кость’; 2) ‘любовь’ ® ‘яблоко’; 3) ‘любовь’®‘убийца’; 4) ‘любовь’®‘жемчуг’, но не *’любовь к яблокам’,  не *’любовь к костям’, не * ‘любовь к убийце’,  не * ‘любовь к жемчугу’.

Вслед за И.В.Томашевой, исследовавшей эмотивную лакунарность, мы можем говорить в данном случае об особом типе культурологических эмотивных лакун - символических, которые непосредственно связаны с типом образных лакун (Томашева, 1995: 13). Дело в том, что все проанализированные сложные  единицы с компонентом ‘liebe-’/’-liebe’ не имеют эквивалента в русском языке и могут быть интерпретированы либо описательно, либо приблизительно. Более того, символичность эмотивных траслем при переводе не сохраняется, а эмоциональная информация воспринимается русскими читателями только на рациональном уровне или на уровне названной эмоции. В качестве иллюстрации приведем отрывок из романа Э.-М. Ремарка “Три товарища”:

“Artur war dafr, dass er nach so langer Zeit heimkehrte, nicht besonders liebeswrdig... Das war also das sagenhafte Idol Rosas, der Vater ihres Kindes. Er sah aus, als kme er frisch aus dem Gefngnis. Ich konnte auch nichts an ihm entdecken, was einen Anhaltspunkt fr Rosas Affenliebe gegeben htte.” (Remarque, 1963: 349) -  “Хотя Артур вернулся после долгой разлуки, он был не особенно любезен... Вот, значит, каков легендарный кумир Розы, отец ее ребенка. Он выглядел так, как будто бы только что вышел из тюрьмы. Я не мог обнаружить в нем ничего, что объясняло бы дикую обезьянью страсть Розы.” (Ремарк, 1990:226, перевод И.Шрайбера)

При анализе выбранных в качестве примера контекстов мы применяем методику компонентного анализа на основе словарных дефиниций, а также на методики контекстуального и стилистического анализа, и устанавливаем, что  композита ‘Affenliebe’ как эмотивная транслема, называющая  определенное эмоционально состояние, имеет в качестве эмосем следующий набор: главную - ‘любовь’ и второстепенные конкретизаторы -‘презрение’, ‘ничтожность’, ‘убогость’, ‘вульгарность’. В семантике русского перевода лексической единицы ‘Affenliebe’  определяется как ‘дикая, безрассудная любовь’. Однако эти признаки не являются для русского менталитета уничижительными; напротив, здесь проявляются эмосемы ‘самоотверженность’, ‘жертвенность’, ‘полная самоотдача’, которые изначально имеют положительный эмоциональный смысл. Именно поэтому переводчик вводит в вариант перевода дословное значение полупрефикса ‘affen-’, придающее существительным  экспрессивно-оценочный уничижительно-усилительный оттенок. В данном случае имеет место негативное, уничижительное, граничащее с брезгливостью значение. Для немцев ‘Affenliebe’  - любовь,соотносящаяся с обезьяньими ухаживаниями между особями, когда приматы проявляют их весьма непривлекательно. Таким образом, чтобы избежать слишком явного эмоционального нарушения, переводчик стремится к полному совпадению эмотивной транслемы ‘Affenliebe’ и ее переводческой замены в тексте перевода. В результате все равно происходит нарушение формы [(1S ® 2A + 1S), где S = имя существительное, А = имя прилагательное]  и семантического состава (‘любовь’ = ‘страсть’), что влияет на эмотивную прагмацию  (‘обезьянья’ ® ‘кривляние’, ‘гримасничание’). Обезьяна одинаково экзотична для жителей России и Германии. Однако, в немецком языке метафорическое переосмысление образа и заложенной в нем интерпретации отношения к  явлению как таковому воплотилось в слове. Для русского языка такие ассоциации оказались нерелевантными: положительное этическое восприятие безрассудности/безоглядности в любви русским менталитетом является практически однозначным.

Приведем еще несколько примеров для подтверждения этого тезиса.

Общее положение о том, что каждый народ по-своему расчленяет мир, по-своему делит его и затем своеобразно номинирует вычлененные элементы, отражено в языке. Язык как один из главных компонентов национальной культуры кодирует то, что фиксирует сознание. Язык интерпретирует картину мира в соответствии со своеобразным видением людей, которые им пользуются. Происходит двойная спецификация отражения окружающей действительности вначале мышлением, а затем языком.

Немецкое сложное прилагательное ‘liebeshungrig’ может быть передано в русском языке описательно: ‘liebeshungrig’ - ‘человек, страдающий от отсутствия в его жизни любви и стремящийся к ней’. В данном случае происходит потеря семного состава (дословно: ‘голодный, жаждущий любви’) и, как результат,  потеря эмотивной прагматики - для немецкого варианта это ‘страсть насыщения, утоление любовного голода, стремление к удовлетворению’; для русского - ‘страдание, мучение одиночества и т.п.’.

В сложном слове ‘Mordsliebe’ полупрефикс ‘mord-’ (ср. ‘der Mord’ = ‘убийство, смерть’) придает существительным экспрессивно-оценочное значение. В русском варианте примерно ‘дикая, бешенная любовь’. Но есть еще и упомянутое уже нами сложное слово ‘Liebesmord’ = ‘убийство, совершенное из-за любви/ради любви/ по причине любви’. Прудон говорил, что любовь есть смерть. Любовь и смерть - самые значительные явления человеческой жизни. С любовью и смертью связана самая большая напряженность человеческого существования. В немецком языке это нашло свое отражение в слове ‘Liebesmord’, но слово ‘Mordsliebe’ никакого отношения к теме смерти не имеет. ‘Liebesmord’  имеет относительно недавнюю историю и обязано своим появлением роману Й.-В. Гете “Страдания молодого Вертара”, который, как известно, заканчивается трагической смертью главного героя от несчастной любви. Выход в свет этого произведения вызвал в Германии в 70-80-х годах XVIII века волну самоубийств среди молодых людей. ‘Mordsliebe’ имеет еще более позднее происхождение - примерно 50-ые годы нашего столетия - и родилось в молодежной среде как жаргонный экспрессив. Сегодня оно уже прктически вышло из употребления и более не является “модным” словом.

Слово ‘die Liebesmhe’ может быть интерпретировано как ‘потерянная, зряшная любовь’, когда все усилия, направленные на ее осуществление, оказались напрасными.‘Superliebe’  - слово из молодежного сленга. Оно приобрело ироническую экспрессивно-оценочную окраску: ‘сказочная любовь’, ‘любовь,которой в действительности не бывает’.

Как можем убедиться, ни одна из приведенных сложных  единиц не имеет словного эквивалента в русском языке и может быть интерпретирована лишь приблизительно. Тем более здесь важен выход в речь, в речевой акт, в котором это слово “живет” и связь с которым настолько тесна, что в другом контексте или даже будучи вырванным из него оно будет неуместно и непонятно.

Проиллюстриуем эту мысль примером из рассказа Бернхарда Зеегера “Wo der Habicht schiesst”: “Sie zerkratzten und zerhakten sich wie die liebestollen Kater”. Cложное слово ‘liebestoll’ состоит из двух основ ‘liebe-’ и ‘-toll’ (‘сумасшедший’, ‘сумасбродный’) и может быть переведено на русский язык как ‘сумасшедший/ дикий/ безумный от любви’. В сравнительном сочетании со словом ‘wie die... Kater’ (‘коты’) это слово усиливает свой  эмотивный потенциал, приобретая дополнительные кванты - ‘поведение, как у животного’, ‘дикая страсть’, ‘неистовство’. Но контекст - предикаты ‘zerkratzen’ (‘царапать’, ‘исцарапать’) и ‘zerhacken’ (‘изрезать’) -  уничтожает эксплицитно выраженную сему ‘любовь’ в слове ‘liebestoll’: речь идет о ссоре, переходящей в драку. Очевидно употребление сложного слова ‘liebestoll’ в отрицательном смысле, хотя  вне контекста это слово само по себе не имеет никакого негативного смысла. Более того, семантика русского перевода этой единицы имеет однозначно положительные признаки: для русского менталитета в безрассудности любви нет ничего негативного.

Словосложение в немецком языке, как известно, весьма продуктивно. Эта форма словообразования сама по себе уже признак “особенности” языкового  мышления немецких носителей языка: любое явление языка продуктивно, если оно “удобно”     и отвечает потребностям говорящих на этом языке. Многие новые единицы, образованные словосложением в немецком языке, даже будучи изначально окказиональными, имеют все шансы стать нормативными и войти в словарь немецкого языка.

Очевидно, что сама возможность объяснить индивидуальное значение слова через другое слово (понятие) и через отношение к обозначенной этим последним реалии ставит вопрос о необходимости описания таких фактов в виде системных, то есть отражающих регулярно повторяющиеся семантические связи между однокорневыми образованиями. Отсюда проблема рационального истолкования производных слов через мотивирующие их единицы и установление таких общих правил, которые обеспечивали бы одинаковые стандартные формулы значений для описания однотипных производных, и которые  отразили бы  наиболее типичные и частые случаи семантических ассоциаций одного слова  с другими.

Трансформационный анализ делает возможным определение семантических отношений между непосредственными составляющими сложных единиц с компонентами ‘liebe-’/‘-liebe’: первый определительный компонент может уточнять значение второго (основного) путем указания на:

1) инициатора, творца, создателя чего-либо: ‘Bruderliebe’ - ‘Liebe des Bruders’, ‘Mutterliebe’ - ‘Liebe der Mutter’, ‘Gottesliebe’ - ‘Liebe des Gottes’;

2) причину: ‘Liebeskummer’ - ‘der Kummer wegen der Liebe’/ ‘der Kummer,  dessen Ursache unglckliche Liebe ist’;

3) объект: ‘Freiheitsliebe’ - ‘die Liebe zur Freiheit’, ‘Naturliebe’ - ‘die Liebe zur Natur’, ‘Nchstenliebe’ - ‘die Liebe zu den Mitmenschen’, ‘Liebesgeschichte’ - ‘die Geschichte ber die Liebe’;

4) признак: ‘Liebesblick’ - ‘verliebter Blick’, ‘liebbehalten’ - ‘zu j-m ein starkes Gefhl der Liebe behalten’;

В каждом из рассмотренных примеров полуаффиксы ‘liebe-’/‘-liebe’ имеют семантический признак ‘чувство сильной привязанности’, но набор семантических конкретизаторов у каждой единицы свой. При ее функционировании постоянно происходит их перекомбинация, “игра сем” (по Е.И.Шендельс), и поэтому  потенциально присутствуют различного рода семы, в том числе и эмотивные. Например: ‘Liebeskummer’ = ‘печаль/ горе, причиной которых является любовь’ - главная сема ‘печаль’ сопровождается набором дополнительных: ‘любовь, несущая с собой тоску, подавленность, муку, душевную боль, дискомфорт’, отсюда - ‘меланхолия’, ‘удрученность’, ‘страдание’ и т.п. Это, в свою очередь, могло бы объяснить наличие большого количества существующих в современном немецком языке лексических единиц, имеющих в своей внешней форме основу ‘-lieb-’ либо полуаффиксы ‘lieb-’/’-lieb’ (в лексикографическом исследовании Ортманна приводятся данные о зафиксированных в словарях более 1200 таких формообразований (Ortmann, 1993)).