1.1. Обиходные определения

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Этот тип определений отражает понимание глобального явления, характерное для обыденного сознания. Это некий усредненный общепризнанный вариант значения глобального понятия. Обычно такое определение фиксируется в словарях общеупотребительного языка. (Подробно о специфике обиходного толкования понятия “любовь” в сравниваемых немецком и русском языках см. во второй части данного раздела нашей работы, стр. 53-68). Следует заметить, что  та информация о дефинициях понятия, которая зафиксирована в словарях, часто никак не отражена в сознании отдельных носителей языка либо отражена весьма односторонне, когда “выхвачено” нечто,  связанное с индивидуальным опытом человека. Единицы “любовь” и “любить” в русском языке принадлежат к наиболее употребительной лексике, их частотность и ранг практически приближаются к частотности и рангу служебных слов. Еще более высокий “рейтинг” этих лексем в немецком языке (Ortmann, 1993), т.к. ядерная морфема ‘-lieb-’ становится средством образования огромного количества сложных единиц современного немецкого языка, часто не имеющих никакого отношения к любви; например: ‘Liebestöter’ - ‘кальсоны, некрасивое нижнее белье’. “Любовь” оказывается самым частотным базовым смыслом, который появляется в словарных дефинициях эмоций русского языка (Бабенко, 1990: 67, 71).  И все же “наивное” сознание чаще всего  оперирует лишь какой-либо одной, связанной с личным жизненным опытом, ощущением или мировосприятием его носителя(ей) стороной.

Когда мы говорим об обиходных определениях, мы имеем в виду не только информацию, зафиксированную различными лексикографическими источниками, но и также то, что для говорящего слово имеет индивидуальное, субъективное значение (“значение говорящего” - термин Х.Грайса), возникающее под влиянием различных факторов. Речь идет о связи категории значения с намерением говорящего, занятого сознательной, целенаправленной речевой деятельностью и имеющего цель произвести определенное воздействие на адресата и заставить его при этом узнать  намерение адресанта (Grice,1975).

С лингвистической точки зрения проблема индивидуальных значений говорящего на уровне слова практически не изучена, хотя в последнее время появляются отдельные работы, посвященные этой теме (см., например, Кульгавова, 1995). Говоря об определениях глобального понятия “любовь” на уровне значения говорящего, мы склонны вслед за Кульгавовой Л.В. руководствоваться тем, что понимаем “такое субъективное содержание, которое приписывается индивидом слову в зависимости от различных факторов” (Кульгавова, 1995:5), где под “содержанием” подразумевается когнитивное содержание слова, тесно связанное с эмоциональным.

Значение говорящего - отнюдь не вариант употребления языкового значения в речи в соответствии с конкретной ситуацией общения, хотя, разумеется, исходной базой для его создания может служить общепринятое, “словарное” значение слова. Такое понимание вполне согласуется с расширенной трактовкой асимметрии знака: языковое выражение может обозначать разные понятия (см., например, далее в этой части исследования интерпретации терминов ‘любовь’ и ‘die Liebe’ различными психологическими школами). Другими словами, у конкретных носителей языка общим, совпадающим становится “тело” знака, его материальная оболочка, содержательная же субстанция знака различается. Если к конвенциональному (общепринятому в данном языковом коллективе) языковому значению обращены вопросы ‘что значит слово Х?’, ‘что есть Х?’, то к неконвенциональному значению - значению говорящего - аппелируют вопросы ‘как вы понимаете слово Х?’, ‘что вы имеете ввиду, говоря Х?’.

В эксплицитном виде значения говорящего могут быть представлены, например, в признаках: “Любовь ... - вдруг подумала Маша. - А что такое любовь? Что нам было хорошо с ним или что я тоскую по нем и, бывает плачу ночами? Что не хочу смотреть ни на кого другого? Или что пишу ему письма, которые некуда отправлять? Да, все это так, и все-таки все это так мало по сравнению с тем, что я чувствую, что хочу и не умею сказать!... А чего я хочу сейчас больше всего? - снова спросила она себя... Она задумалась и твердо ответила себе, что больше всего она хочет сейчас быть там, где он...”(Симонов, 1990:254).

Выделенные нами характеристики (‘любовь’ ® ‘хорошо’, ‘чувство’, ‘желание’/ ‘нежелание’, ‘тоска’) интерпретированы сознанием отдельного индивида и не во всем совпадают с зафиксированными в словарях: лишь сополагающее понятие ‘чувство’ может быть определенно отнесено к общепринятым.

Признаки, образующие такого рода дефиниции, отражают своеобразие субъективного восприятия действительности, особенности индивидуального мышления и чувственного состояния конкретного говорящего. Следовательно, можно утверждать, что значение, устанавливаемое подобными дефинициями, является прагматическим. Конкретный носитель языка может приписывать слову субъктивное содержание в зависимости от целого комплекса индивидуальных факторов, которые невозможно учесть полностью (возраст, пол, жизненный опыт, национальность, воспитание, образование, профессия, занимаемая должность, социальный статус, умственные способности, знания, верования, убеждения, эрудиция, хобби, темперамент и т.д.).

Именно на этом уровне наблюдаются расхождения позиций (ассоциаций/образов/штампов) при попытке отразить семантику наименований, характерных, по мнению членов определенного социума, для понимания какого-либо глобального понятия.

На основании довольно обширного фактического материала можно говорить, что русское и немецкое наивное восприятие чувственного мира человека оперируют единицами, характерными с точки зрения говорящего, если информация о явлении/событии Х позволяет ему судить об Х непосредственно, без привлечения логического вывода и общих знаний. Это возможно в том случае, когда информация содержит специфические, индивидуализирующие Х черты, чаще всего эмоционального характера: на речевом уровне она, как правило, оформляется двусоставными предложениями типа ‘любовь - это А,В,С...’ и/или ‘любовь - это когда ... + V’, а иногда вообще не оформляется в силу незнания говорящего. Перефразируя Т.Манна, говорившего о тенденции утраты “живой внутренней формы” при номинации универсальных явлений окружающей действительности на уровне наивного восприятия, можно утверждать, что “wenn zwei ‘Liebe’ sagen, ist es von vornherein sehr wahrscheinlich, dass sie etwas Verschiedenes meinen” - Когда двое произносят “любовь”, то очень может быть, что они имеют ввиду нечто различное (перевод наш - Л.В.).

Мы не ставим целью исследовать структурные закономерности значений говорящего в сравнении с различными частями общепринятого значения слова: его ядром, периферией. (Ядро отражается в словарных статьях толковых словарей, но туда могут включаться и некоторые периферийные признаки). Это может послужить целью отдельного исследования.

Мы  ограничимся здесь тезисом о том, что абстрактные имена, к которым относятся и имена существительные ‘любовь’ и ‘die Liebe’, характеризуются отсутствием денотата, который существовал бы в виде отдельного предмета объективной реальности. Поэтому их расплывчатость связана не с предметами окружающего мира, а с человеком, его чувствами и разумом. Явления, относящиеся к психической, ментальной сфере человеческого Я, еще более нечетки, чем любые предметы. Это объясняет ярко выраженный характер расплывчатости значений, присущий абстрактным существительным, по сравнению с конкретными и стремлением “привязаться” к конкретному миру вещей.

Именно так, видимо, создаются высказывания, в которых одно и то же явление обозначается говорящими по-разному; и именно в этих случаях возникают различного рода ассоциации, дающие возможность и продуценту, и реципиенту “потрогать” то, что порой нельзя описать и/или выразить словами.

Так, для русского обыденного языкового сознания абстрактность  любви может конкретизироваться в образах предметного мира: ‘заноза (в сердце)’, ‘пробоина (в сердце)’, ‘язва’, ‘рана’; с физическими ощущениями: ‘жар’, ‘ожег’, ‘боль’; с явлениями природы: ‘пламя’, ‘пожар’, порыв’, ‘ураган’, ‘вихрь’, ‘лава’; явлениями мистического характера: ‘жуть’, ‘кошмар’, ‘проклятье’, ‘ад’, ‘космос’.

В немецком языковом сознании наиболее часто отражается информация о дефиниции понятия общеязыкового характера, а именно: для немцев ‘любовь - это, прежде всего, чувство, когда ... (или которое ...)’. Относительно редки образы, связанные с явлениями окружающего мира: ‘Aufschwung’, ‘Wind’, ‘Flamme’, ‘Feuer’; с физическими ощущениями: ‘Glut’, ‘Fieber’, ‘Tollheit’. Чаще всего эти образы даже на речевом уровне существуют в форме сложных единиц, уточняющих их чувственную, эмоциональную природу: ‘Liebesfieber’, ‘Liebesglut’, ‘Liebeswind’, ‘Liebestollheit’ и т.д., что “отрывает” эти образы от конкретики и реальной ассоциативности, но, по мнению говорящего, определяет степень достаточности информации о чувственном мире человека. В немецком языке прослеживается обратная связь ассоциативного описания. Так, если ‘die Flamme’ - это ‘любовь’, то именно этот образ явился основанием для новой номинации: ‘die Flamme’ = предмет страсти, любви: ‘Hast du seine neue Flamme schon gesehen? Er ist ganz vernarrt in sie’  = * ‘Ты уже знаешь его новое пламя? ... , но возможно: ‘Ты уже знаешь его новую любовь? ... Отсюда такое выражение ‘in Flammen stehen’ = ‘сильно влюбиться’.

Мы однозначно придерживаемся точки зрения, что элементы окружающей действительности, эмоционально, а значит - оценочно осмысленные национальным сознанием на основе жизненного и творческого опыта народа, складываются в комплексы представлений, объединяющие некоторые признаки, приписываемые тем или иным языком явлениям объективной реальности и внутреннего мира человека. Причем для последнего наиболее характерен оценочный субъективизм, определяющий суть явления.