2.2.3. Материнство

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

Перейдем теперь к анализу концепта “мать”. Мать - символ положительного, она защищает, оберегает. Отношение к ней принципиально иное. Пословицы,  содержащие слово “мать”, “матушка” делятся на интроспективные и  отражающие  позицию коллективного языкового “Я”. Интроспективная подгруппа, где высказывания производятся с позиции самой женщины, говорит о тяжести, трудности материнства, заботе и ответственности, связанных с материнством и воспитанием:

Не устанешь детей рожаючи, а устанешь на место сажаючи.

Детушек воспитать - не курочек пересчитать.

Огонь горячо, а дитя болячо.

Примечательно, что в интроспективной подгруппе четко просматриваются и социальные ограничения на факт деторождения: значительное количество пословиц рассматривает рождение ребенка как раскрытие тайны, неотвратимый выход на свет “греха”:

Как ни таить, а само заговорит (как родится).

И году не протаишь: девятый месяц все скажет.

Чрево все грехи скажет.

Материнство таким образом  связано не только с социальным престижем, но и с девиантным поведением и фатальными для женщины, нарушившей социальные нормы, последствиями.

Материнство с точки зрения коллективного (и андроцентричного) “Я” рассматривается по-иному. Мать выступает как источник комфорта, заботы. Она  противопоставляется мачехе и иногда даже кормилице:

Мать кормилица, а кормилица не мать.

Концепт матери связан с понятиями  эмоционального тепла, внимания, заботы. Коллективное “Я” находится внутри материнской заботы:

Нет лучшего дружка, чем родная матушка.

От солнышка тепло, от матушки добро.

Учень жену бьет, а баловень мать.

Базой сравнения являются семы тепла и света. На наш взгляд, концепту “мать” также присуща объектность, но мать как объект коннотирована главным образом положительно.

Нет, однако, противопоставления  мать - мужчина, единичны противопоставления  мать - отец. Значительно чаще сочетание мать-отец, “сохраняя синтаксическую самостоятельность, выражает одно сложное представление” ( Аникин, 1996, с. 299). А.А. Потебня видел в этом явлении прием обобщения: хотя такие слова-пары “не выходят за объем, определенный их сложением, но тем не менее они обобщают входящие в них частные.., рассматривая их как одно и располагая приписывать этим частным как совокупности лишь общие признаки” (Потебня, 1968, с. 415). Нет также ни одной пословицы, где у матери обнаруживаются стереотипные женские черты:  сварливость,  отсутствие интеллекта,  болтливость, “неправильность” в целом (принадлежность к “левому”, то есть отклоняющемуся от нормы).

К.Г. Юнг обращает внимание на то, что образ матери неизбежно проявляется в фольклоре: “С этим архетипом ассоциируются такие качества, как материнская забота и сочувствие; магическая власть женщины; мудрость и духовное возвышение, превосходящее пределы разума: любой полезный инстинкт или порыв; все, что отличается добротой, заботливостью или поддержкой и способствует росту и плодородию” (Юнг, 1996, с. 218). По Юнгу, архетип матери не является единственным женским архетипом. Архетипы анима и анимус определяют два противоположных начала, отождествляемые с мужским и женским. Оба эти начала присутствуют в мифологическом мышлении и в психике отдельного человека. В зависимости от пола происходит попытка бессознательного вытеснения анимы или анимуса. В андроцентричной части корпуса пословиц и поговорок сверхположительно коннотировано понятие “Мать” и скорее отрицательно - понятие “женщина/жена/баба. Первое восходит к архетипу матери - “для мужчины мать с самого начала имеет явный символический смысл, чем, вероятно, и объясняется  проявляющаяся у него сильная тенденция идеализировать ее. Идеализация - это скрытый антропаизм; человек идеализирует тогда, когда испытывает тайный страх быть изгнанным.”(Там же, с. 244). Второе (женщина/жена/баба) отражает архетип анимы.

Последняя из обнаруженных нами семантических групп пословиц относится к проявлению женщинами своей воли. Социально воспроизводимая зависимость и незащищенность женщины, исключение ее из всего многообразия социальных отношений предполагает в первую очередь лишение женщины воли и свободы.

Жене волю дать - добра не видать. - Пословицы этого типа весьма многочисленны. Из них явствует, что женское пространство ограничено в прямом и переносном смысле. Не давать женщине воли - это лишить ее возможности принимать решения, а также  - ограничить ее в пространстве. Семантика русского слова “воля” включает как понятие личной свободы, так и понятие неограниченности пространства: привольная степь, вольный ветер, то есть ветер, свободно перемещающийся в пространстве.

Замкнутость женского пространства подчеркнута:

Держи деньги в темноте, а девку в тесноте

Тем не менее целый ряд пословиц фиксирует наличие воли, самостоятельности женщин и своего взгляда на мир:

Утро вечера мудренее, жена мужа удалее.

Княжна хороша, и барыня хороша, а живет красна и наша сестра.

Моя коса, хочу совью, хочу распущу.

Особенно интересны пословицы и поговорки, а также встречающиеся в них словосочетания типа

Утро вечера мудренее, жена мужа удалее

Буйну голову платком покрыть

Они включают в свой состав лексемы, которые в народных, фольклорных текстах чаще всего сочетаются с  положительно коннотированными существительными, обозначающими мужчин  ( ср.: удалой молодец; сложить буйну голову (на поле брани)) и имплицирующими волю, активность, а не пассивность.

Обобщая рассмотрение материала, можно заключить следующее:

1. Андроцентричность в русской паремиологии имеет место. Наиболее четко она выражена пословицах и поговорках, отражающих мужской взгляд на мир и в главенства мужчины. Однако образ женщины на аксиологической шкале коннотирован отрицательно далеко не всегда. Можно говорить скорее о тенденции, чем об однозначно негативном отношении. Отрицательные стереотипы-прескрипции в русской паремиологии предлагаются для концепта “жена/баба”, а не для концепта “мать”. Четкое неприятие имеет место лишь в отношении процесса женского говорения. Он коннотирован практически только отрицательно.

2. Наличие “женского голоса” и женского мировидения в картине мира, создаваемой русской паремиологией, неоспоримо. На наш взгляд, картина мира, отражаемая женским языковым “Я” передает не природные, имманентные женщине области действительности, а показывает, в каких сферах общественной жизни и социальных институтах участие женщины допускалось и в какой степени. “Женский голос”, в котором преобладают печаль, выбор из двух зол меньшего, страдание, но и эмоциональность, гуманность, лишь подчеркивает неудобство для женщин этой вынужденной замкнутости в узкой сфере социальных рестрикций. Вместе с тем имеет место решительность, проявление своей воли.

3. Установленные факты позволяют заключить, что тезис феминистской лингвистики об андроцентричности любого языка, функционирующего в патриархатном или постпатриархатном обществе, на материале русского языка в части его паремиологии подтверждается.  Однако “Женский голос” в ней наряду с общечеловеческой перспективой также  не является маргинальным и свидетельствует об определенной самостоятельности женщин даже в столь давний период. Этот факт  находит подтверждение и на историческом материале (Пушкарева, 1989; Человек в кругу семьи, 1996; Михневича, 1990/1895). Так, Михневич показывает, что даже в период теремной культуры “крестьянка и вообще женщина низшего общественного слоя на Руси никогда не была теремной затворницей и жила в совершенно иных бытовых условиях, чем те, полумонастырские и полугаремные, в какие была поставлена московская боярыня или холеная купчиха богатой “гостинной сотни”(С.6). Рассматривая активность женщин в XVIII веке, Михневич отмечает их деятельность в качестве хозяйки и помещицы, писательницы и ученой, артистки, благотворительницы и религиозной отшельницы. Его выводы на лингвистическом материале подтверждает исследование Демичевой (1996).

Следуя нашей методике, сопоставим теперь ГС в русской фразеологии с тем, как они представлены во фразеологии немецкого языка, на примере анализа образа женщины.