3. 2. 4. Гендерные исследования в зарубежной русистике

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

Рост интереса иностранных исследователей к гендерным аспектам русского языка, по нашим данным, датируется 80-ми годами. Ниже будут рассмотрены некоторые из них.

Большинство известных нам трудов зарубежных русистов по гендерной проблематике также построены в идеологическом ключе феминистской /постмодернистской  деконструкции.

Как правило, в работах зарубежных русистов рассматривается соотношение экстралингвистической категории “пол” и лингвистической категории “род”, а также связанные с ней вопросы референции. Д. Вайсс  (Weiss, 1984, 1987, 1991) проводит ряд исследований, применяя структуралистский метод на основе модели И. Мельчука. На наш взгляд, работы Д.Вайса обнаруживают некоторую парадоксальность: с одной стороны, к их достоинствам можно отнести доказательство высказываемых автором гипотез при помощи сугубо лингвистических методов; причем аргументация  выстраивается операционально, что придает ей убедительность (ср. Добровольский, 1997). С другой, - структуралистские метод абсолютизируется настолько, что ряд выводов вызывает возражения или даже недоумение.

Так, исследуется лексема “человек” (Weiss, 1987), ее парадигматические и синтагматические особенности, а также поведение в различных контекстах, в том числе в ряде пословиц и связанных сочетаний типа “молодой человек”. Выводы подкрепляются опросом информантов, характеристика которых приводится в сжатой форме и не дает полного представления о них. Опрос информантов показывает весьма противоречивую картину. Тем не менее, за исключением ряда случаев, когда аргументация Д.Вайса явно не согласуется с нашим языковым чувством, автор убедительно показывает, что лексема “Человек” в некоторых случаях своего употребления реферирует только к лицам мужского пола. Таким образом, специфицированное по полу и неспецифицированные значения слова “человек” находятся в отношении комплементарности. “Человек”  иногда синонимичен “мужчине” в случаях “близкой” и не “дистантной”  референции и в случаях сочетаемости с предикатами, субъектами и атрибутами, выражающими типично женские качества: Из-за угла выскочил человек в желтой шубке и большими золотыми серьгами в ушах..

Д. Вайс обращает внимание на отсутствие в словарях русского языка информации о рестрикциях употребления лексемы “человек” в зависимости от того, к лицу какого пола реферирует это слово. Вместе с тем, Д. Вайс не видит оснований говорить о полисемии лексемы человек и необходимости ее лексикографического кодирования, предлагая вместо этого кластерное описание. В работах Д. Вайса рассматривается также способность русского языка выражать принадлежность лица по полу (Weiss, 1991). Сопоставляя русский и польский языки, автор устанавливает формальные средства для выражения категории пола. Рассмотрев широкий спектр случаев от лексических средств до морфологических и синтаксических, автор приходит к выводу о том, что в русском языке, по сравнению с польским, менее развита система парных соответствий по типу “обозначение лица мужского пола - обозначение лица женского пола”. Это выражается в том, что таких парных соответствий немного, суффиксы, обозначающие лиц женского пола, в большинстве своем не нейтральны и поэтому в официальном общении не употребляются. В целом автор констатирует, что русский язык более, чем польский, тендирует к маскулинизации и что он развивает  относительно малое количество парных соответствий. Здесь мы снова встречаемся с пресуппозициями ФЛ: необходимо точное количество мужских и женских соответствий; имена мужского рода обозначают только мужчин.

Наряду с ценными и тонкими замечаниями о ряде синтаксических особенностей поведения лексемы “человек” и комплексным рассмотрением проблемы в работах присутствует, на наш взгляд, как идеологическая ангажированность, так и определенный этноцентризм. Эксплицитное требование к языку симметрично отражать во всех случаях принадлежность лиц по полу в трудах Д. Вайса не высказывается. Однако сама аргументация говорит о том, что автор придерживается именно такой точки зрения: gaps, masculinization of female refernts,  compensatory techniques,  half-baked solution.

Наконец, ряд аргументов представляется весьма спорными. Так, рассматривая пословицу “Курица не птица, баба не человек”, Д. Вайс проводит параллель с более поздними образованиями типа “Курица не птица, фашист не человек”, утверждая, что на синтаксической оси существует параллелизм между лексемами “баба” и “курица”, а на парадигматической - имеет место ассоциативная связь между лексемами “баба” и “фашист”. Доказательства такого рода представляются неубедительными, так как они игнорируют факт моделирования как продуктивного способа образования фразеологических единиц (см., например, Stepanova, Černyševa, 1986/1976). В данном случае мы имеем дело с моделью “А похоже на В, но не идентично ему. Точно также С похоже на Д, но не идентично ему.”

Места А, В и С, Д могут заполняться любыми парами лексем, имеющих сходство, но сами пары АВ и СД совершенно необязательно должны проявлять параллелизм в синтагматике и ассоциативные связи в парадигматике. Отправным моментом является здесь отношение между парами. Причем эталоном, то есть общеизвестным, является именно первая пара (“курица не птица”). И к ней, как к эталону, отсылают вариативные вторые части приведенных пословиц, что говорит о не столь уж явной очевидности именно второй связи: баба не человек; Польша не заграница; прапорщик не офицер и т.д. таким образом, более вариативной является вторая часть модели.

Пользуясь методом Анны Вежбицкой, можно описать эту модель так:

1. Все знают, что курица не птица, хотя она очень похожа на птицу.

2. Так как все это знают, я обращаюсь к этому утверждению как к отправной точке.

3. Я соотношу понятия, о которых веду речь, с первым утверждением.

4. Тогда все тоже будут знать, что Польша и заграница только очень похожи, но не идентичны.

Рассмотренная нами модель весьма продуктивна и часто появляется в разных модификациях в СМИ, например: “Курица  - не птица, Степашин - не Пиночет” (“Завтра”, № 21, 1999.- пунктуация оригинала.- А.К.).

Следуя логике Д. Вайса, надо признать, что между лексемами “баба” и “Степашин” также существует ассоциативная связь.

Это не единственный пример, вызывающий возражения. Не имея возможности подробно осветить каждый из полемических тезисов автора, мы отсылаем к его работам, в частности, к статье Weiss, 1984.

Проблемы референции в связи с категорией рода освещаются  также в ряде работ У. Долешаль (Долешаль, 1997; Doleschal, 1991, 1993a,б, 1995) и С. Шмид  (Scmid, 1998; Doleschal, Schmid, 1999,в печати).

Авторы также обсуждают вопросы референции в отношении лиц разного пола. У. Долешаль (1995) исходит из того, что реальный языковой узус не позволяет во всех случаях прибегать к рекомендациям феминистской лингвистики, и показывает, что препятствием к этому является не только отсутствие “доброй воли”, но и ряд лингвистических причин. Морфологические (структурные) закономерности У. Долешаль связывает с употреблением языка, применяя методы когнитивной лингвистики. Основываясь на модели Падучевой, автор производит классификацию имен в терминах референциального статуса, чтобы доказать: определенный референциальный статус требует употребления названий лиц женского рода, если референция осуществляется по отношению к женщине; в иных случаях этого не происходит и предпочтительным является употребление имен мужского рода, что обычно происходит при реферировании к группе лиц разного пола. У. Долешаль предлагает объяснять этот факт с позиции разграничения роли и индивидуальности (по Фоконье), обращая внимание на различия в глубине идентификации. Проведя серию наблюдений, автор делает следующие выводы:

1) в единственном числе по отношению к женщинам употребляются мовированные слова. Если применяется существительное мужского рода, пол выражается другими средствами, которые не являются строго кореферентными лицам женского пола, о которых идет речь, но фокусируют не индивидуальные признаки, а роль (функцию);

2) если пол не специфицирован или не представляет важности, для передачи  используют названия лиц мужского рода, но они не могут служить для индивидуализации обсуждаемого лица;

3) во множественном числе имена мужского рода являются нейтральными и могут быть использованы для референции по отношению к женщинам, особенно если называются их имена. Имена женского рода могут употребляться лишь, если группа, к которой относится высказывание, состоит только из женщин.

В числе прочего проводятся и эксперименты по выявлению психолингвистической обусловленности названий лиц разного грамматического рода (Долешаль, 1997; Schmid, 1998). В названных работах показано, что наименования лиц, относящиеся к мужскому рода и считающиеся нейтральными, воспринимаются носителями языка как гендерно обусловленные, то есть относящиеся к лицам мужского пола. Вместе с тем  отмечается, что создание систематической модели употребления средств выражения женственности в русском языке не представляется возможным (Schmid, 1998). На высокую степень противоречивости данных, получаемых от информантов ссылаются также Д. Вайс (Weiss, 1987) и У. Долешаль (1997).

Наиболее взвешенными нам представляются выводы У. Долешаль. Автор исследует большую группу феноменов русского языка, рассматривает разные случаи референции и сам референциальный статус, подкрепляя свои выводы опросом информантов и исключая из рассмотрения факты, для обоснования которых  нет достаточного количества доказательств. В целом автор приходит к следующему выводу:

“Мужской род как категория в русском языке не нейтрален по отношению к полу. Особенно местоимения мужского рода довольно сильно указывают на мужской пол референта. Однако наблюдается некоторое расщепление, состоящее в том, что согласование по роду в тексте сильно связано со значением пола, в то время как  род существительного как отвлеченный лексический признак в высокой степени утратил эту связь. Поэтому и возможны бесконечные споры о значении мужского рода: эта категория неоднородна, и следовательно, легко привести доводы в пользу той или другой трактовки. “  (Долешаль, 1997, с. 154-155).

Первая попытка системного описания образа женщины в русском языке предпринята Карин Тафель (Tafel, 1997). Рассматриваются все уровни языка, за исключением фонологии. Труд подобного рода, безусловно, отражает исключительно большую работу автора и представляет собой попытку осмыслить манифестацию женственности в русском языке в целом, а не фрагментарно. Однако сам объем материала заставляет автора во многих случаях очертить рассматриваемые проблемы лишь в виде эскиза.

В заключительной части работы К. Тафель делает ряд важных и взвешеных выводов, в частности о том, что сексизм заключен не столько в языке, сколько в сознании людей. Однако сам ход рассуждений и значительная часть выводов позволяют сделать заключение о существенной идеологической ангажированности автора. Действительно, К. Тафель стоит на позициях феминистской лингвистики и, следовательно, главной целью ее работы является доказательство андроцентричности русского языка. Первая часть монографии посвящена в целом положению женщин в СССР и России, а также доказательству (со ссылкой на Lerner) того, что российское общество обнаруживает все признаки патриархата. Дальнейшие рассуждения сводятся в основном к доказательству этого тезиса. Анализируются проблемы референции в связи с полом лица, проблемы синтаксической и семантической сочетаемости, отдельные зоны лексикона русского языка, например личные имена и некоторые другие классы существительных, обозначающих лиц разного пола, в частности, обозначения профессий. В рассмотрение включаются пословицы и поговорки и иные фразеологические сочетания. Завершается монография анализом текстового уровня русского языка (на примере газетных текстов). Достаточно подробно, хотя и не исчерпывающе, освещаются работы по изучению гендерных аспектов русского языка. Ряд фактов, приводимых автором, представляется вполне обоснованным.

Следует, однако, учитывать, что многие выводы делаются на непредставительном материале. Так,  анализу подвергаются  всего 40 пословиц, многие из которых  к тому же вышли из употребления. Между тем, вывод, который К. Тафель предлагает читателю после анализа названных единиц, весьма категоричен: русские пословицы дают просто пугающую картину (Tafel, S.194). Имея опыт описания паремиологических единиц русского языка (Кирилина, 1997б; Kirilina, 1998б), мы можем с полным основанием утверждать, что анализ малого их количества, как в данном случае, дает не только неполный, но и искаженный результат. Помимо этого, аргументация К.Тафель во многих случаях вызывает возражения. Так, автор утверждает, что в русских пословицах о женщинах отсутствуют такие тематические области, как “Работа вне дома”, “Война”, “Церковь”, “Жизнь/Смерть”, “Человек (?!)”. Что касается человека, то не вполне понятно, что хотел увидеть автор. Очевидно, что если пословицы отбирались по критерию “женской метафоры”, то в выборку неизбежно должны были попасть лишь единицы, содержащие  только лексемы со значением “лицо только женского пола”, а не “любое лицо”: “женщина”, “баба”, “жена”, “мать”, “сестра”, “вдова” и т.д. Не устраивает автора и редкая встречаемость коннотативно нейтрального слова “женщина” по сравнению с частотностью слов “баба”, “жена”.  При этом не учитывается коннотативная нейтральность слова “баба” в период возникновения пословиц (см. Демичева, 1996). Никак нельзя назвать объективной интерпретацию некоторых половиц. Так, паремию  “Для милого дружка и сережку из ушка” К. Тафель относит к семантической группе “Внешность, физическая привлекательность” (С. 172) Еще большее недоумение вызывает толкование этой пословицы (С. 172): “Ценность, приписываемая серьге, отражает классический стереотип важности для женщины физической привлекательности и ее интеллектуальных предпочтений: женщины интересуются только своей внешностью и такими материальными вещами, как украшения и деньги”. На самом деле смысл пословицы,  как показал нам опрос 84 носителей русского языка обоего пола, вполне ясен и  означает готовность к самопожертвованию. Примеры подобного рода толкований, когда автор сам находится во власти идеи во что бы то ни стало доказать наличие в русском языке всех приписываемых женщине стереотипных качеств, можно продолжить.

В целом ряде случаев отсутствуют доказательства утверждений о семантике рассматриваемых единиц. Так,  без какой-либо убедительной аргументации утверждается, что слово “дурак” - нежное обозначение для женщины (С. 138), что в словах общего рода типа сирота употребление фемининных согласовательных форм по отношению к референту мужского пола повышает  экспрессивность и акцентуацию негативного (С. 150).

Далек от научного, на наш взгляд, метод определения частотности слов мужского и женского рода. Рассматриваются (со ссылками на исследования других авторов) частота встречаемости существительных мужского и женского рода в различных словарях (С. 124). Устанавливается факт преобладания форм мужского рода. Одушевленные и неодушевленные существительные при этом, как замечает К. Тафель, не разграничиваются. Сама идея  такого подсчета имен существительных свидетельствует лишь о гиперболизации семантико-символической функции связи пол - грамматический род. Подсчеты такого рода, как нам представляется, никакой гендерно значимой информации не дают.

В целом можно констатировать, что К. Тафель стремиться доказать правильность утверждений немецкой феминистской лингвистики на материале русского языка. Идеологическая ангажированность приводит автора, как показано выше,  к ряду спорных или даже необоснованных суждений. Вызывает сомнения также количественная и “качественная” нерепрезентативность информантов. Опросы проводились в Минске и  в Германии среди иммигрантов, часть из которых ранее проживала на Украине, что неизбежно, как показывают экспертные оценки (Вопросы судебно-автороведческой диагностической экспертизы, 1984), вызывает интерференцию.

Еще более печален тот факт, что К. Тафель находится  в плену негативных этнических стереотипов. На страницах книги К. Тафель отмечает, что наиболее показательны  в плане идеологических установок автора примеры, придуманные им самим, а не взятые из чужих текстов. Тем большее недоумение вызывают примеры, явно придуманные автором (С. 141):

Мы знаем, что русский очень любит пить водку.

Мы знаем, что русский часто бьет свою жену.

Идеи, развиваемые с монографии К. Тафель,  находят отражение также в  С. Бренджер, 1996; Doleschal, Schmid, 1999 (в печати). Особенностью последней из названных работ является резкая критика российских авторов, чьи труды не лежат в русле феминистской лингвистики. Так, критическому анализу подвергаются работы В. Буя (1995) и Кирилиной (1998д), посвященные рассмотрению обсценного русского словаря, так как и В. Буй, и А. Кирилина не рассматривают идею мужского доминирования в ненормативной лексике, считая, что язык метафоричен и что обсценная лексика может иметь не только прямое значение и в первую очередь выступает как метафора. Столь резкая критика нефеминистского подхода представляется нам совершенно неоправданной. Односторонность такого рода лишь обедняет лингвистическое описание.

В целом можно сделать вывод, что в центре внимания всех авторов, чьи труды рассмотрены выше, находятся андроцентричные структуры русского языка. Пресуппозиции исследователей при этом таковы:

1.В неандроцентричном языке должно существовать и функционировать без ограничений средство для выражения значений, нейтральных относительно пола референта. Отсутствие такого средства, а также отсутствие симметричного обозначения мужчин и женщин на всех уровнях языка следует считать дефицитом, то есть недостаточностью рассматриваемого языка.

2.Такое средство  должно существовать так как пол является основополагающим для идентификации личности фактором.

На наш взгляд, такие установки не учитывают или учитывают не в полной мере следующие факты интра- и экстралингвистического характера:

- Язык отражает значимые для данной культуры параметры. Следовательно, нечеткое разграничение по полу, большая вариативность (на которую указывают все авторы рассмотренных работ) способов выражения (или невыражения) пола могут означать его нерелевантность во многих коммуникативных ситуациях. Это может означать, что в коллективном сознании сексуализация человеческой жизни обнаруживает более или менее высокую интенсивность. Как показал М. Фуко (1996), дискурсивные практики, связанные с тематизацией пола, имеют в западноевропейской культуре давнюю традицию и пол в ней относится к числу важнейших экзистенциалных параметров личности. Ряд работ, посвященных философии пола в России, не обнаруживает столь интенсивного участия понятия “пол” и соотнесения его, а также сексуальности  с общественно значимыми концептами (см. Русский Эрос, 1991; Гачев, 1994; Вильмс, 1997; Каштанова, 1997; Яновская, 1998, Рябов, 1999). Особенно интересна в этом отношении работа А. Вежбицкой  (1996) о русских личных именах, где на представительном материале убедительно показано, что в области личных имен (в особенности в гипокористической форме) в русском языке принадлежность по полу носителя имени практически не отражается, то есть не имеет значения.

А. Вежбицкая (1999) также считает, что лексемы “человек” в ряде случаев недостаточно для обозначения лица женского пола. Как видно из последнего примера, интерпретация одних и тех же фактов тесно связана с концептуальными установками автора.

Рассмотренные выше работы Ст Хиршауера и Х.Коттхофф, также свидетельствуют в пользу того, что пол не всегда одинаково значим.

Помимо рассмотренных трудов следует также отметить работы О. Йокоямы (1996; Yokoyama, 1999), посвященные гендерным различиям в детской речи и детской литературе, исследование В. Штадлера (1999) о функционировании гендерно релевантных лексем в речи политика, а также сборник статей под редакцией М. Миллз, где рассматривается гендерная проблематика славянских языков (Slavic Gender Linguistics, 1999).